Привязанный белой кровью

      Он всегда ходил в тёмной одежде, по-особенному леденяще усмехался, говорил распевчато, широко и красиво, а слушал так, будто бы вокруг него все говорят какую-то… ересь. Таковым он был уже довольно давно.       Но Слава стал за этим наблюдать только когда перевёлся в его класс. Десятые, одиннадцатые и двенадцатые классы порой меняют учителей, в этом нет ничего сверхординарного. Некоторые учителя не могли преподавать младшим, зато прекрасно разгружали учителей, преподававших средним классам.       — Я правда читал!       — А я тебе правда верю, — ответил спокойно Мирон Янович.       Сказал он это — со свойственной ему интонацией. Если не понимать смысл слов, то могло показаться, что его предложение прямо-таки сквозило насмешкой и недоверием, но настолько тонко, что никак нельзя было возразить, только молча возмутиться и слегка нахмуриться.       — Ну, Мирон Янович! Я Вам пересскажу, что там с этой Одинцовой было. Ой, или как её там?..       — Сразу бы сказал, что ты наконец прочитал «Отцы и дети». Это нужно было сделать в прошлом году, но меня радует уже сам факт того, что это всё же случилось. Да и год не такой уж и большой срок.       Подшучивать подобным образом Мирон Янович крайне любил, часто практиковал на уроках, и получалось подобное у него особо безжалостно и красиво. Особо уязвимые люди, правда, начинали кривляться, закатывать глаза и чего только не делать, лишь бы показать, как им «на самом деле» на всё это «по барабану». Другой же тип людей либо принимал подъёбки молча, либо даже с юморком.       Правду говорили, что с каждым годом человек становится всё зашореннее. В своих взглядах и действиях. Замкнутый. Но с другой стороны, это даже на руку человеку, потому что это делало его полноценной личностью. Только не всегда приятной, зато точно единственной в своём роде. Хотя, для этого ведь и не обязательно было быть таким твердолобым.       Мирон Янович порой соглашался с учениками, а в последнее время даже стал сноснее относиться ко всем их бестолковым ответам или же слишком вызывающим личным мнениям.       Психологический образ у него мог варьироваться от двадцати до восьмидесяти лет. Учитывая его настоящий возраст, это очень даже хороший результат. Что ж касается возраста внешнего, то выглядел преподаватель молодо. Больше тридцати не дашь, а этого и не надо было. Ходил он без всяких сложностей, спинка ровная, но и не сказать, что осанка слишком уж королевская. Порой он всё же горбился, внешне в такие моменты походил чем-то на стервятника. Морщины на лице у него были, но они были присущи скорее его типу лица, нежели пришли с возрастом. Выдающийся нос, проникновенно большие, глубокие ледяные по цвету глаза с пушистыми ресницами.       Но это мы отошли немного от основного повествования. Если добавлять очерки к внешности, — отступим ещё буквально на пару слов, — то ещё можно было выделить его идеальный стиль — всегда идеально глаженная рубашка, воротничок стоял ровно, не закрывал чёрную татуировку на шее. Обувь вот только была у него современной — кроссовки да кеды. Немного нарушали образ прилежного профессора из бородатых годов. Бывали разы, когда Мирон Янович приходил в толстовке. Тогда девочки-отличницы даже отважились подойти к нему на перемене и попить с ним вместе чай.       — Сафронов, — вздохнул Мирон Янович, — скажи сейчас честно — готов или нет? Если да, дам тебе тест. Сядешь передо мной и напишешь. Если нет — просто два тебе поставлю и никто никого не будет ни нервировать, ни задерживать.       Тесты он всегда давал сложные. Впрочем, судил по ним очень странно. Можно было допустить в тесте пять из десяти ошибок, а всё равно получить не то, что четыре — пять. Ошибки были совсем не показателем. Он судил именно из вопросов и ответов на них. Или попытке ответа. Порог вхождения был таков: «что-то услышал от одноклассников» — «3». «Открыл, что-то прочитал, ничего толком не запомнил» — «4», «Прочитал, что-то осознал, что-то забыл, что-то прошло мимо» — «5».       Система была не идеальной, зато к литературе он всё же учеников приучал. Некоторые к нему пришли из девятого класса, не читая до этого вообще ничего из школьной литературы, а сейчас у всех мало-мальские знания появились. И его это немного радовало. А скорее — гладило собственное же тщеславие. Впрочем, одно и то же. Как-никак, а когда ты уже определённого возраста — слова стараешься, хотя бы в собственном отношении, выбирать честные и прямые, без обиняков.       Сафронов в итоге сел обратно. Трактовалось это однозначно — я не готов, ставьте два. Законная оценка красиво вывелась в журнале. Мирон Янович питал страсть к записям на бумаге. Журнал у него был небольшой, ручной работы. Делал не он, ему подарили на день учителя. Подарок, безусловно, оказался хорошим. Почерк только в целом у него немного подхрамывал. Переучиться ему было сложно, да и не хотелось ему заниматься этим бесполезным усилием над собой. Главное, что слова были читаемыми, очень даже, а большего было и не надо.       Следующим выступал Карелин. Зрение у Мирона Яновича хромало так же, как и почерк, поэтому при письме он надевал очки, которые делали его глаза ещё больше. В целом это выглядело мило, девушки в классе бросали в его сторону оценивающие взгляды, особенно когда очки приспускались по носу вниз. Когда выступал Слава, тот самый Карелин, очки у Мирона Яновича постоянно траспортировались то вверх, то вниз, то вообще скрывались на столе. Бывали ещё случаи, когда очков вообще не было — в смысле изначально. Это значило, что учитель в линзах. Порой он на линзы в такие моменты жаловался. Подобные вставочки между уроком были редки и ценны.       — Не готов я, — ответил Слава.       — Чего так? — брови Мирона Яновича вскинулись вверх. А очки съехали немного в противоположную сторону.       — Книжку поинтереснее читал.       — Ты про «Мастера и Маргариту» так же говорил, а в итоге понравилась ведь.       — Не, эта не понравится, — фыркнул Слава. — Я наслушался от других и первую часть фильма посмотрел. Ни о чём. Не то, что плохо. Но ни о чём. Из главных героев только один Болконский чё-то из себя представляет, на остальных и смотреть либо жалко, либо тошно.       — Ты как всегда ядовит в своих высказываниях, — качнул головой Мирон Янович. — Ну, Слав. Смотри, читаешь книжку, давай хотя бы первый том. Высказываешься почему ты желания не изъявляешь читать её дальше, и я от тебя на сим отстаю. Иначе просто будет по двойке каждый урок.       — А если я вам тестики напишу?       — Я же всё равно знаю, что ты не читал. Так что подобное не прокатит. Выбирай.       — Не даёте Вы выбора, — вздохнул Слава.       — Ну что ж поделать? — пожал тот плечами.       Следующим отвечала Лера. Она читала в большинстве своём, только была у неё одна проблема — вся информация проходила мимо неё. Она как бы и читала, но толку в этом всё же не было. Мирон Янович долгое время не знал, что с ней делать, в итоге сошёлся с собой во мнении, что хватит ей четвёрки для хорошей жизни.       Ответ у Леры походил на самый банальный и заскриптованный, какой только мог быть. Вероятно, услышала у параллели, как нужно верно отвечать. Плюс — посмотрела в интернете. После нескольких уточняющих вопросов посыпалась — получила три. Сердечко у неё из-за этого обидно дрогнуло. А внешне вроде бы и не показывала, что дорожила своими оценками.              Опросил в итоге Мирон Янович учеников семь. Так прошло почти больше половины урока, оставшаяся часть была за ним. Он объяснял поведение персонажей, а точнее давал своё видение ситуации, дополнял знания учеников по поводу каких-то событий, действий, слов, одежд и статусов. Всё же, а менталитет и образ жизни успел сильно поменяться. «Война и мир» была написана относительно давно. А относительно и недавно. Срок, впрочем, предостаточный. И событий с тех пор много произошло.       После этого урока у него было окно. Он пошёл в кафешку рядом со школой, пообщался по телефону с другом, выпил латте с круассаном, вернулся к себе в кабинет и стал проверять тетради. Делал он это не спеша и даже без особо тяжких вздохов. Хотя встречались порой ученики, которые не пойми как писали итоговые сочинения. Если сравнивать, то приезжие писали получше их.       Домой Мирон Янович пошёл после шести уроков. Оставаться на более долгий период с целью проверить школьные тетради и подготовиться к уроку он не стал, потому что знал, насколько дело это в целом неблагодарное и неоплачиваемое. Вместо этого дома он сел за свои рукописи. Биография, стихи и небольшие зарисовки прозой. Что касается зарисовок — были на страницах и самые настоящие рисуночки — по-честному забавные и непосредственные, словно бы дети малые намалевали.       К вечеру он закончил со всеми насущными и любимыми делами, отзвонился близким друзьям, посидел час другой за книгой в компании быстро остывающей и практически не заканчивающейся чашкой какао, и всё же вернулся к школьным будням. Накидал план работы на завтрашний день, подсчитал, сколько и чего именно ему нужно будет проверить. Обрадовался, что мало. Собирать тетради он не любил так же, как дети не любили их вести и писать там разные упражнения, зачастую бессмысленные и нелепые. В основном в тетрадках шли проверочные работы и контрольные.       В тетради по литературе Мирон Янович вообще старался не лезть. У детей там всегда чёрти что творилось. Либо одни даты и названия, — особо без привязки к событиям, — либо мини-словарик, притом неграмотный, либо заметки не пойми как разбросанные по всей странице. Для некоторых тетрадь по литературе служила исключительно тетрадью для рисования, с редкими исключениями на какие-либо названия и чьи-нибудь имена да фамилии.       Утром следующего дня настроение у Мирона Яновича было средним по своему обычному состоянию и ужасным по паршивости. То есть, вроде бы и нормально всё было, да и причин к обратному не было, а всё равно хотелось ему щериться, прятаться, огрызаться и всячески отстраняться от людей вокруг. По пути на работу на него ещё и посмотрело пару человек косо. И хоть такое встречалось весьма часто — с сегодняшним настроением его подобное очень даже задело.       Поэтому в школе ученики натурально мучились. Вопросы стали завуалированнее, поблажек стало в разы меньше. Такое настроение порой действительно случалось с учителем, поэтому дети только осторожно вздыхали и надеялись на то, что их не спросят и это скоро закончится. Но как назло, именно в таком состоянии Мирон Янович мог успеть спросить за урок как минимум половину класса, а то и весь. А если у кого-то с ним пара…       Обедать он решил не идти. Всё же любителем еды учитель не был и вполне мог обходиться без неё. Хотя она помогла бы, возможно, немного смягчить его состояние. А могла и не смягчить. Особенно, если учитывать само качество еды из столовки государственной школы. Впрочем, в сравнении с прошлым, еда стала не то, что сносной, но порой и вкусной.       Некоторые ученики вызывали дополнительную головную боль. В каждом классе было как минимум по три подобных человека. И ещё по одному-двум, которые вызывали в Мироне Яновиче чувства не то, что плохие, а разрозненные. Бывало и такое, что эти ученики наоборот улучшали ему настроение.       Одним из таких учеников был Слава Карелин. Он учился в одиннадцатом классе, только и делал, что читал да пробовал разбираться в компьютерах. Ему одноклассники приносили свои полурабочие ноутбуки, он с ними аккуратно шаманил и если работоспособность оного повышалась, брал деньги, если нет, просто возвращал, если же стало хуже, честно оплачивал профессиональный сервис. Помимо этого он изучал книжки по архитектуре компьютеров, системному администрированию и программированию. По информатике он ожидаемо имел исключительно высокие оценки, хотя зачастую ленился что-либо делать. Но учитель по информатике закрывал глаза на его невыполненную домашнюю работу, потому что и так понимал, что какие-никакие знания у него есть.       Юный айтишник имел ещё одно хобби — он любил читать русскую литературу. Точнее вообще литературу, но русская ему нравилась отчего-то больше других, особенно разная грубая и острая, из жанров он больше всего ценил критические статьи. На уроках Мирон Янович порой мог заспорить с ним до побеления и сжатых губ, а порой вступить в очень интересные для него самого дебаты.       Понятное дело, что рассуждал Слава весьма посредственно и однобоко, чисто из-за своего юношесткого максимализма. Персонажей очень легко делил на честных и нечестных, на добрых и нехороших и тому подобное. Стоило отдать ему должное — соглашался с тем, что это всё не совсем точно и определённо, а лично его мнение и оно не является истинной, он так просто видит. К тому же рассуждения у него встречались и весьма интересные, нестандартные так сказать.       Но заставить его читать то, что ему не нравилось, было настоящей трагедией. Слава тогда ничего хорошего ни о персонажах, ни о сюжете, ни даже об авторе не говорил. Если и было что неплохое, то оно сразу же изворачивалось во что-то ужасное. Играть смыслами и словами он неплохо научился для своего возраста. Мирона Яновича это нервировало. Он сам был человеком открытыми, честным и прямым, и видел, что во многом Слава с ним схож в этом плане. Поэтому никак не мог понять, какая тому радость изворачивать всё под себя и даже не пытаться понять и разобраться в сути вопроса.       Он это скидывал на всё тот же подростковый максимализм и лелеял в голове надежду, что оно всё пройдёт и в будущем Слава станет хорошим собеседником в книжной лавке.       Вопрос о Славе зашёл из-за того, что как раз-таки его класс стоял следующим в уроке. Мирон Янович даже не настраивался на хороший тон. Повспоминал, что задавал им вчера, подготовил в голове ответы на два, три, четыре и пять, кивнул сам себе, утверждая их, и принялся ждать начала акта. Книжка, безусловно, была трагедией.       Мало того, что многие ученики оказались не готовы, так они ещё и мямлили жутко раздражающе, кто-то пытался выкрутиться и нёс околесицу, быстро прочитанную в интернете в скоращённом варианте и подслушанную у параллели и двенадцатого класса. Когда очередь дошла до Славы, Мирон Янович, хоть и не был верующим, мысленно перекрестился.       — Я вроде бы русскую книгу открыл, а там французский…       С первого же предложения Мирон Янович закатил глаза и тяжко вздохнул.       — Я же объяснял на прошлом уроке, что это намеренный ход автора и ты даже знаешь, зачем он был сделан.       — Чтобы понервировать читателя, которому приходится либо постоянно вниз смотреть, либо листать на последнии страницы, чтобы найти эти сноски с переводом. Мы французский в школе не изучаем!       — Sie lernen Deutsch. Und was nützt das? [Вы немецкий изучаете. А толку-то?]       — Вот если бы был немецкий, я бы и не возмущался бы тогда!       — Причём здесь немецкий, когда люди преимущественно изучали и говорили на французском.       — Поэтому-то это произведение и устарело, — заключил Слава. — Сейчас в топе английский язык.       — И что же ты его тогда не знаешь?       — Нет необходимости, я за границу не собираюсь, и у меня всегда с собой переводчик.       Мирон Янович вздохнул.       — Так, возвращайся к самому произведению.       — Да я и собирался! Такая скукотища там, Вы не представляете!..       «Уже стал представлять», ещё раз вздохнул про себя Мирон, принявшись выслушивать Славино мнение насчёт заданного произведения. Точнее только нескольких глав, но Слава успел задеть буквально всё, включая и самого автора, обвинив его и в женоненавистничестве, жестокости, сексизме, ужасном поведении при жизни и много в чём ещё.       Голова от этого вдруг разболелась. Мирон Янович ощутил зуд в клыках и бросил на отвечающего Славу тяжёлый взгляд.       — Выше четырёх не поставлю, — сказал он в итоге.       Слава праведно возмутился, что он ответил на все шесть. Мирон Янович согласился поставить ему две тройки. Слава издал звук, похожий на фырчание ретивой лошади и неохотно согласился на четвёрку.       Его класс в итоге сдвинул настроение учителя в неопределённую сторону. Мирон Янович принял решение прогуляться до «Чёрного бара» по пути домой, времяпровождение в нём действовало на него успокаивающе в любом случае. Из побочных эффектов было порой стойкое желание за кем-нибудь побегать. Но оно в целом не мешало и возникало не всегда.       В баре его встретил старый знакомый. Звали его Сашей, он был под два метра, почти как Карелин, только внешне походил на аккуратный шкаф или проще говоря — телохранителя. Им он не являлся. Саша был обыкновенным самозанятым человеком — мелким бизнесменном. Он был простым в общении и развязным да очень добрым при опьянении. Выпив с ним «Потаённое желание», Мирон Янович ощутил себя Мироном, выдохнул всю эту навешенную обществом пелену и размял шею.       Просидел со старым другом он несколько часов. Домой вернулся подшофе, сходил в душ и упал на кровать отсыпаться. Стало легче. Утром только побаливали виски и кололо в кончиках клыков.       Когда начинали болеть зубы, нужно было идти к врачам и выяснять с чего бы это вдруг началось. Но поход к этим бюрократам Мирон и все сознательные граждане всегда откладывали до последнего. Вот и он утром забил на этот неприятный признак и пошёл на работу.       Зубы у него болели и покалывали и раньше, через время это прекращалось. Прекратилось бы и сейчас. Но несмотря на это была одна проблема — с каждым новым разом щекотка становилась всё ощутимее, даже в горле начинало тянуть, а места клыков порой несщадно пульсировали.       После «Потаённого желания» стало легче это переносить, но симптом всё же был значительным.       Мирон Янович провёл все уроки в спокойном расположении духа и за день поставил всего одну двойку — безусловно, ученикам повезло. Ровно так же, как им не повезло вчера. Отличилась одна Алёна, которая начала высказывать оскорбения в сторону Льва Толстова. В принципе, нового ничего Мирон Янович не услышал. Ученики не первый год предъявляют авторам за их поведение, а Слава вчера так вообще соединил всё в одну кучу и выставил всё грязное бельё Льва Николаевича, какое только можно было найти. Только Алёна хоть что-нибудь читала из заданного, поэтому ей пришлось поставить пять. И зубы на ней очень неприятно болели.              Ученики в десятом классе в начале года всегда смотрели на него странно и с недоверием. Мирон Янович к этому привык и не обращал на подобное внимания. Ученики же в свою очередь успокаивались и тоже забывали о своей первоначальной настороженности. Они становились грядкой с кроликами и капустой. Взять за уши и…       Другие классы, постарше, впрочем тоже походили на зверят, только уже чуть посильнее и поздоровее. Хотя и не все. Как бы Слава ни походил на цаплю, Мирон видел в нём коричневого кролика с чёрными пятнышками на глазу, ухе и заднице. А взять ту же самую Алёну, она напоминала ему ласку или горностая. Видение менялось постоянно от человека к человеку, оставляя большинство слабыми беззащитными крольчатами.       Когда в горле стало сильнее обычного пересыхать, а ученики стали слышаться слишком громко, Мирон вновь скинул стресс в «Чёрном баре», в очередной раз заглушив свою природную жажду. Но на сей раз откладывать дело не стал. Жажда стала мучить слишком часто. Он поделился этим с Сашей и другими близкими. Собрав общую картину, все поставили ему вердикт — хайсесблут. Слово это пришло из немецкого языка, означает горячую кровь. Сам смысл синдрома прост — организм хочет постоянный источник крови. Пульсирующие клыки показывают возможных кандидатов. Хайсесблут вполне себе может прекратиться через пару изматывающих месяцев. Мирон понадеялся на это, стал напиваться кровью перед работой и после. Так жажда стала нормальной, порой усилия эти были избыточными и от крови даже плохело.       В работе синдром мешал. Вампиров не допускали в детские сады и начальные и средние школы из того соображения, что они плохо контролировали своё желание привязки укуса. Укусив один раз, вампир привязывался к одному человеку, остальная кровь вызывала на первых порах в его теле отторжение, а укушенный чувствовался и за несколько миль. Желанием укусить даже у самых стойких мог замутниться мозг, поэтому-то «вкусную кровь» сразу же отбирали из каждодневного обихода вампира.       Дети, безусловно, были вкусной кровью. Вкусной и чистой. Хотя, не такой уж и чистой, как думали люди, принимающие разные законы, оберегающие детей. Зачастую эти дети только и искали возможность потравить себя и найти приключений на свою голову.       Что с них взять? Дети же.       Мирону крайне не нравилось, что его начало мотать. На некоторых учеников он стал реагировать резче. Кого-то с трудом слушал, потому что не желал — человек его совсем не интересовал. Кого-то слушал слишком внимательно. Настолько, что слышал сердце, пульс, дыхание… но не ответ.       Внутренний гурман уже выбрал человек десять-двенадцать, отбраковав других. Сам же Мирон отбраковал всех своих ученников, однако его собственный организм не то, чтобы интересовался мнением мозга.       Люди реагировали на укус тремя типами — всё из-за того, что у каждого вампира вырабатывался свой яд, а точнее своё вещество, которое оказывало разный эффект на разных людей. Первая возможная реакция — отторжение, дрожь, холод, озноб, страх. Чувства крайне неприятные. Вторая — безразличие духовное, обыкновенная физическая боль от того, что кожу прокусывают средней остроты клыки. Вещество, яд вампира, вообще никак не влияет на человека в таком случае. Третий же самый заманчивый. Многие осуждают людей, которые ведутся на вероятность этой реакции, но и такое же большое количество людей хотело бы хотя бы раз испытать её на себе. Зависимость, ломка, кайф — как наркотик. Только человек остаётся в сознании. В отличие от наркомана, зависимость совсем не мешает ему жить своей обычной жизнью. С некоторыми нюансами, но где их не бывает?       Какая вероятность, что из этих, берём по максимуму, двенадцати человек, на которых реагировал организм Мирона, хотя бы один окажется с нужным типом? То есть третьим — этот тип комфортен как для человека, так и для вампира.       Не, на самом деле это не то чтобы невозможно. Но кусать всех, чувствовать ломку после каждого нового укуса и потом ещё как-то разбираться с родителями учеников, да и с самими учениками, а ведь ещё начальство… В общем, для блага всех, в том числе и себя, Мирон упарывался и напивался до тех пор, пока от крови не начинала болеть голова.       Так желание кусать кого-либо напрочь пропадало. А от одной мысли об этом начинало тошнить.       Хайсесблут вообще явление не новое и не редкое, оно порой возникает в жизни каждого вампира, который питается не от живого носителя, а охлаждённой кровью доноров, в которую обычно входят и животные примеси.       Законом иметь постоянного человека рядом не запрещено, если сам человек, конечно же, не против. Мирон до этого испытывал влечение к человеческим сущностям всего три раза, два из них он шёл на поводу у своих инстинктов и всё же кусал людей. Один раз неудачно, второй подарил ему пару лет постоянного источника крови. В третий раз он воздержался и впоследствии об этом совсем не жалел.       Но этот раз выматывал его сильнее прежних. Либо из-за возраста, триста лет жить без нормальной крови изнашивает организм, либо из-за внешних факторов и общей усталости посредством работы. В любом случае, к горячей человеческой крови тянуло в разы сильнее, если сравнивать с прошлым.       — Я дочитал этот том, — гордо сказал Слава.       Мирон вымученно ему улыбнулся, спросил по прочитанному и, сдержав своё обещание, выдал список других произведений, которые ему нужно будет прочитать вместо оставшихся томов.       Дни шли смазанными и туманными. Порой Мирон поднимал глаза и видел перед собой учеников, хотя ему казалось, что он только что встал с постели. Повернув голову, он видел пустой коридор — дети разошлись домой после уроков, только самые старшие ещё отсиживали свои последние минуты. Потолок медленно опускался вниз, коридор в целом становился уже и уходил дальше, светлые зелёные стены приобретали желтоватый, а потом и красноватый оттенок.       Мёртвое сердце неприятно покалывало. Мирон промаргивался и не спеша шёл домой.       — Что касается праздников. Через неделю будет день города, нам поступило предложение свозить девятиклассников и восьмиклассников в музей…       Нина Алексеевна говорила резким тёплым голосом, что не делало его менее звонким. Её боялись ученики и разумно опасались некоторые учителя. Да что уж там, Мирон на неё реагировал всегда сдержанно, хотя сам всегда хотел зашипеть, разодрать шею и выкинуть её полуживое растерзанное тело на обочину.       Она просто слишком много придиралась, повторяла по многу раз одно и то же, была крайне требовательной. И лезла куда не просили. Так-то человеком она была неплохим, но заводить с ней приятельские отношения Мирон не планировал. Многие его коллеги делали то же самое.       Метод был действенным. Нина Алексеевна не лезла в патетические беседы к ним, сохраняя и своё и чужое психологическое здоровье и нервное состояние.       — Мирон Янович, а когда у нас контрольная работа будет?       «Когда я вспомню по какой теме должна быть контрольная», меланхолично размыслил Мирон, бросил взгляд на календарь и назвал рандомную дату. После этого ему пришлось сделать заметку в своём ежедневнике и обвести её несколько раз. Если он вдруг забудет про контрольную… Дети удивятся и явно обрадуются, а зачем им давать повод для такой незначительной радости?       Он всегда называл своих учеников детьми. Взрослых людей, своих коллег, он тоже всегда называл молодыми, даже если им было за шестьдесят, а то и семьдесят. Просто они в любом случае были моложе его. А ученики по сравнению с ним были вообще младенцами. «Дети» звучало из его уст не как оскорбление, несерьёзное отношение или насмешка в их сторону, а просто как само описание того, что они моложе его. Но некоторые всё равно оскорблялись этому. В десятом классе детям было уже семнадцать лет, в одиннадцатом восемнадцать, а в двенадцатом девятнадцать — то есть они могли уже законно голосовать, бухать, курить и гулять ночь напролёт, да и работать в полную смену. Себя они маленькими, конечно же, не считали.       И как им объяснить было, что они на всю жизнь для своих родителей останутся детьми и для него тоже мелкими, потому что между ними разница больше, чем в двести лет.       — Мы уже не дети, — фыркнула Маша, когда Мирон попросил всех успокоиться. В обращении к ним он в своей излюбленной манере сказал «дети».       Марии было уже девятнадцать лет, она училась в последнем классе, часто не приходила в школу из-за работы. Носила красивую утончённую одежду, идеально сидящую на её фигуре. Детских черт у неё практически не было. Это на глаз была взрослая леди. Чёрная облегающая юбка с бисером, заправленная под неё белая с чёрными полосами рубашка, сверху под цвет юбки кардиган. Вместо рюкзака клатч с серебристой цепочкой на плечо. Училась она слабо, впрочем, учёба ей была не нужна. Ей был необходим лишь диплом об окончании двенадцати классов.       На неё зубы у Мирона неприятно болели у основания, словно хотели выпасть. И даже женственная соблазнительная фигурка не вызывали в нём никаких признаков влечения.       Утром одного дня голова у него болела меньше обычного, но тянуло в желудке, словно там образовалась чёрная дыра; маленькое, тянущее всё в себя отверстие. Сил было мало, желания чего-либо делать ещё меньше. К его несчастью, день оказался рабочим. Пятница. У него было пять уроков. Пара. Окно. Урок с одним классом, с другим, и опять с тем. Формально две пары, просто одна из них была дробной.       Отмучившись первые девяносто минут, Мирон чуть не заснул за столом во время своего окна. Спали вампиры только для восстановления сил, в целом они могли обходиться без сна и неделю, и месяц, однако их здоровье от этого страдало. И хоть умереть от недосыпа они не могли, чувствовать себя прескверно — вполне себе.       Одиннадцатый «А» почувствовал на себе всю неприветливость вампира, находившегося не в лучшем состоянии. Во время перемены Мирон, благодаря своему острому, а из-за своего самочувствия ещё более осторому, слуху расслышал шепотки в свою сторону. Некоторые издевались, некоторые сочувствовали, кто боялся за себя, кто просто поддерживал беседу.       В школе обсуждать особо было нечего. Только если уроки, учителей и выходные. На оценки большинство уже плевать хотело, так что говору об этом уже как такового и не было, только трёп о глупых обыденных делах и трендах. Слушать всё это надоело. На урок пришёл десятый класс. Как же Мирон был рад тому, что поставил им самостоятельную работу. Ему удалось отдохнуть ещё сорок минут.       Одиннадцатый класс вернулся с физкультуры. От девушек фонило дезодорантом и духами, от парней дезодорантом и потом. Лица у многих были красные, чёлки мокрые, глаза лихорадочные. На такую молодую разгорячённую плоть у Мирона выработалось немного яда в клыках. Он почесал татуировку на шее и, прикрыв глаза, прилёг на спинку стула. Руки сложил на груди.       Лицо у него из-за ужасного внутреннего состояния стало белее обычного и словно бы приобрело черты мрамора. Под глазами залегли пугающие сине-фиолетовые тени. Чёрный костюм завершал общую атмосферность облика. Слава назвал Мирона дракулой и попросил не кусать его за несделанную домашку.       Мирон спокойно, не раскрывая глаз и почти что рта, спросил:       — Почему не сделал?       Слава закатил глаза и цокнул.       — Чтобы два получить.       — Можешь просто попросить, с радостью поставлю тебе хоть вагон лебедей. Могу ещё колов пририсовать для разнообразия.       — Ну так неинтересно.       — А что же тебе интересно?       — Вас подразнить, конечно же. Жизни себе без этого представить не могу.       Из лёгкой насмешки просачивался яд. Мирон заинтересованно открыл один глаз и посмотрел в сторону говорившего. Слава стоял гордый и, такое ощущение что, задетый. За его спиной раздался гадкий смешок.       В прошлом году этот класс его побаивался, не говорил ничего лишнего и старался выполнять свою домашнюю работу, но в этом году детки стали развязнее и бесстрашнее. Мирон никогда не акцентировал на этом своё внимание. Ему было без разницы, как к нему относились ученики, главное, как он относился к ним и как они относились к его предметам — русскому и литературе. Знали, читали, изучали — держи хорошие оценки. Нет — плохие. Конец.       Все острые речи шли независимо от желания Мирона, просто порой он любил отвечать ученикам в той манере, в которой «благонравный учитель», по мнению государства, отвечать бы не стал. Он и мат иногда использовал, но цензуированно — губы говорили, звука не было. Впрочем, все всё понимали — на то был и расчёт.       — Что же ты будешь через год делать без меня? — «снисходительно» ответил Мирон. На такой ответ Слава гордо поднял голову и ответил:       — Забуду все правила русского языка и получу обет безбрачия.       За ним раздался хрюк. Глядя на то, с какой серьёзной миной рассказывал о своих планах Слава, действительно хотелось смеяться. Было понятно, что тот просто фиглярит в своей излюбленной манере. И что же Мирон мог с этим поделать? Он ответил:       — Договоришься — укушу, и будешь каждый день штудировать толковый словарь и заучивать по одному стихотворению.       — Вампиры гипнозом не обладают! — веско противопоставил Слава.       И это было правдой.       — Но имеют крайнее влияние на укушенного. Скажешь, нет?       — Откуда мне знать?! Меня не кусали. А Вы кусали кого-нибудь?       — Было дело, — кивнул Мирон. — Если вдруг на яд будет отрицательная реакция или вообще никакой, то опыт у человека будет совсееем неприятный, скажу тебе.       — И какой опыт был у того, кого Вы кусали?       Мирон усмехнулся и качнул головой.       — Секрет.       — Значит плохой.       — Почему ты так решил?       — А зачем скрывать хороший опыт?       — Кто знает, чтобы не завидовали.       — Да чему…       Звонок испортил беседу. Мирон не стал отвечать на вопрос, хотя мог найти пару доводов. Всё же, а подобное уже могли счесть навязыванием, то есть пропагандой. За такое вампиров штрафовали, а то и лишали свободы на определённый срок. И если у человека сроки за подобную статью были около года, то для вампира все десять.       Человек волен сам выбирать, становиться постоянным донором или нет. А пока человеку не исполнилось восемнадцать, решают это за него родители. А у них ответ всегда один — «с дубу рухнул?». Никому не хотелось, чтобы его ребёнок падал к связям с вампиром. Как минимум церковь и государственная повестка этого не одобряли. А этот минимум уже был большинством. Хотя бы с кольями и чесноком бегать перестали. О большем мечтали либо самые отбитые, либо недавнообращённые.       Урок проходил плоховато. У Мирона болели и пульсировали основания клыков, учеников и их бред слушать вообще не хотелось, а нормальные ответы вызывали обычную скуку. Разряжали обстановку Славины вставочки. Правда за это ему хотелось раздробить голову. Но в раздражённом и плавающем состоянии подобные мысли были обычными.       — Вторую неделю уже злой Вы.       — Я не злой, я раздражительный, — поправил Славу Мирон. Тот недовольно вскинул голову и шкодливо улыбнулся. От этой улыбки по позвоночнику прошла холодная дрожь. Внешне Мирон себя не выдал — нельзя показывать желание укусить, статью ещё навесят.       — А что с Вами случилось? Это потому что Вы один уже больше ста лет, да? Скажу по секрету, наша информатичка…       — Боже Христа хорони, Слава, не перекладывай свои проблемы на других.       По классу прошёл смешок. Счёт сравнялся, поэтому на пару секунд на Славином лице залегли недовольные складочки.       — Я всего лишь пытаюсь понять, что стало с Вашим прилежным характером!       — Каким-каким?       — А вот не надо так смотреть! Вы раньше добрый были, оценки подтягивали, а сейчас сказать лишнего нельзя, сразу ниже ставите.       — Ну раз так, то ты уже на два, минимум, наговорил.       — А я что? А мне не жалко для себя! А одноклассников жалко!       — Пчёлка ты моя, сейчас сочинение по недавно прочитанному сядешь писать.       — Я не успею!       — Не мои проблемы.       — Вот видите, злой Вы, — фыркнул Слава, сложил на грудь руки и показательно отвернул голову. — Мы же как лучше Вам хотим, а Вы…       — Да-да, — поддержал его сосед по парте. — Мы даже домашку по русскому всю сделали!       — Из ГДЗ списали, — опустил его Мирон.       — Но сделали ведь!       — Слушай, Ваньков, ну ты-то куда? Я понимаю Слава меня каждый урок забалтывает, но ты зачем вписался?       — А я за идею!       — Мы классом посовещались, — важно начал Слава, выпрямившись и поправив невидимый галстук, — и решили разузнать, что Вас беспокоит. И поддержать Вас. Даже гимн выучили. Вот, слушайте:       Следующие Славины слова подхватило сперва несколько ребят из класса, а затем они скандировались уже всеми. Слова были простыми и забавными: «Не сердитесь. Пять поставьте». Конечно же, «Не сердитесь» выделялось у некоторых особой обольстительной интонацией, дополнение же шло уже повеселее, словно бы никто из говоривших не верил в подобную оценку.       Мирон бы нормально на это отреагировал раньше, улыбнулся бы, поддержал, ответил бы как-нибудь, а может и действительно к поддержанию коллектива поставил всем пять. Ему в принципе было не сложно. Но сейчас у него сильно болела голова, продолжала расходиться чёрная дырка в желудке и пульсировали клыки, поэтому отреагировал он тем, что сожмурился и схватился ладонями за виски.       Класс постепенно стих, некоторые начали спрашивать, всё ли в порядке. У Мирона стоял звон в ушах, их он слышал плохо и отвечать не желал. Язык немного онемел. Кончик был ещё нормальным, а вот корень словно бы вообще отрафировался.       Чувство бесполезности и падения, ощущения онемения всего тела продлились секунд тридцать или немного больше, а потом вдруг нахлынула звериная волна, окрасившая закрытые глаза красным. Его словно кто-то когтистой рукой схватил за грудную клетку, как за шиворот, и потянул на себя, от самого нутра к горлу подступила белая кровь — яд. Он прилил в клыки, удлинил их. Каждый короткий жест был резким и быстрым. Чувствительность всего улучшилась. Мирон по-прежнему сидел склонившись с закрытыми глазами над столом и держался за голову, но будто бы видел всех учеников в классе и не только. Они были сотканы из красных и жёлтых хаотичных линий, вокруг них распространялся розово-рыжий полупрозрачный ареал. Громкий стук сердца, участившийся пульс, сбивчатое дыхание — он слышал всё из этого, даже если ученик находился в конце класса.       Пока сознание не покинуло его, он старался взять себя под контроль. И знал, что пару минут — и станет легче. Главное перетерпеть, а потом всё же заставить себя пойти к врачу.       Одно из человеческих правил гласило — не подходи к вампиру, когда ему плохо. Это могут делать только другие вампиры. Оно было даже прописано в законе. Ничем за нарушение оно не каралось, это было скорее напоминание и предостережение. В школе об этом тоже не раз говорили детям.       И всё же все повскакивали со своих мест и немного приблизились, хотя должны были отойти, а в идеале выйти из класса. На грани сознания Мирон всё ещё пытался найти в себе силы, чтобы обуздать свою природу и прогнать учеников куда подальше. Но его сознание помутнелось, когда кто-то тронул его за плечо. Он резко вскинул голову и не увидел перед собой ничего — на глазах была красная пелена, человек расплывался, был в очень густом тумане, когда перед собой и на метр не видишь.       — Сва!.. — вскрикнул кто-то, но было поздно.       Кровь, плоть, горячая кровь, нежная кожа, вкусная кровь, человеческий запах, здоровая кровь, богатая железом и в принципе ничем не обделённая. Клыки вонзились в шею. Кончики их выдвинулись, стали тонкими и острыми, как медицинские иглы. Прокололи кожу и стали всасывать в себя кровь. Процедура аккуратная и негрязная, после укуса всегда оставалось два ровных едва заметных с обыного расстояния следа.       По чёрной воронке в желудке по кругу капала кровь, теклась ручейком и пропадала где-то в неизвестной черноте, наполняя её.       Почему вампиры любят кусать именно в шею? Потому что это самое беззащитное и нежное место, самое будоражущее, потому что там сразу натыкаешься на вены или артерии, потому что это близко к голове, яд очень быстро начинает действовать на мозг, доставляя жертве либо наркотический кайф, либо принося ей одни из самых неприятных ощущений.       — Мир…       — Мирон Я…       — Мирон Янови…       — Мирон Янович!..       Сквозь пелену, нависшей даже на уши, наконец начали проникать бытовые звуки. Шум улицы, ходьбы и бесчисленные монологи, точнее выкрики. Его звали. Его звал хор из трёх десятков голосов. Или двух, говорили не все, но многие. Мирон стал различать и остальные запахи, до этого у него был лишь аромат железа и кожи.       Чёрная воронка потихоньку заполнялась. Вскоре красная плёнка на глазах стала более прозрачной, получилось увидеть силуэты столпившихся в конце класса учеников. «Включили мозги и отошли», сразу же пронеслось в голове Мирона одобрительным голосом. Но его продолжали звать. Ему нужно было прийти в себя. В себя… не хотелось. Он уплывал в нирване. Горячая кровь очень хорошо пудрила мозги. Горяч… Горячая кровь?!       Иголка осознания наконец прошла сквозь набухший купол в голове Мирона и ткнулась в мозг. Этого хватило. Он вернул контроль над своим телом, отозвал вылезшие иглы в клыках, осторожно отстранился от ше… Перед глазами встала нежная оголёная шея с двумя мелнькими красными точками. Точки становились больше, расплывались, тоненькими струйками спускались вниз… Мирон рефлекторно их слизнул, блаженно прикрыв глаза. Ему так не хотелось уходить из сладкого места, в которое он попал в своей голове.       Кровь была очень вкусной.       Горло что-то передавило, хотелось вновь воткнуть клыки… слизать вытекающую кровь. Испачканная кровью шея была такой аппетитн… Ещё бы пооттягивать её, растянуть удовольствие, играюче покусать — кто сказал, что с едой не играют? — а из-за переполняющей нежности из-за полнейшего довольства, можно было бы и расцеловать каждый участочек этой покрытой светлой кожей плоти…       Находясь на грани разума и желаний, Мирон гипнотизировал взглядом шею с укусом и стоял, абсолютно не двигаясь. Пару учеников его очень осторожно позвали. В зове сквозило неуверенностью и немного страхом.       Мирон проморгался и медленно отстранился от источника своей персональной нирваны, встряхнул головой, увёл взгляд в дверной косяк. Прикрыв глаза, около минуты собирал силы и умножал крики разума. Наконец получилось. Получилось полностью обуздать себя. Он уже увереннее отстранился от своей жертвы и признал в нём Славу.       Тот стоял с абсолютно тупым взглядом, не двигался, дышал едва слышно. Мирон потёр лоб и колючий затылок, отвечая в голове на собственные вопросы.       — Охуенно, — сокрушённо проговорил Мирон, не сдержавшись.       За такое могут вытурить из школы, влепить выговор или ещё что похуже. Его сорвавшееся с губ «охуенно» имело самый что ни на есть ужасный оттенок, недовольный, понимающий, но ещё не до конца принимающий. Каплю истеричный. Каплю…       — Вы в порядке? — осторожно спросил кто-то.       — В порядке, — ответил Мирон. Голос звучал устало, но и сочился пугающей бодростью.       — Что со Славой?..       Осмотрев его, можно было прийти лишь к одному выводу:       — С ним всё прекрасно, — вздохнул Мирон и пробормотал: — Хорошо хоть не отрицательная реакция…       Юноша, уже юноша, да, стоял перед глазами ровной статуей, похожий на безмозглого зомби. Глаза смотрели в две точки, по одной на каждый глаз. Зрачки расширились, тело стало мягким и податливым. Из укуса на шее ещё сочилось немного крови. Мирон не стал её стирать, хотя её вид его нервировал.       Второе наваждение тоже спало. Мирон вновь почувствовал себя в своём теле, смог думать как прежде, двигаться плавнее. Однако было одно существенное различие. Он чувствовал привязанность. Сердцебиение одного человека, его пульс, дыхание. Закрыв глаза, открыв. Всё это сохранялось. И должно было сохраняться ещё как минимум неделю.       Если не продолжить кусать Славу, начнётся ломка. Вещь крайне неприятная для вампира. Человек ещё может пережить её как ни в чём не бывало, а вот вампир в любом случае нет. Ему хочется крови, крови определённой, на стенку, на потолок он готов залезть, лишь бы получить хоть глоток, хоть каплю, а за этой каплей ему снесёт крышу окончательно. Нередко, чтобы пережить без происшествий ломку, вампиры просят кого-либо связать их дома и присматривать за ними. Ломка выматывает ещё потому, что вампир не может переносить никакую другую кровь, кроме как кровь укушенного. Поэтому получается, что он даже утолять свою жажду во время ломки никак не может — организм просто исторгнет обратно всю «неправильную пищу».       Как бы ни хотелось ругаться на то, что Слава подошёл к нему, когда было не надо, не получалось. Привязанность уже произошла. Как можно было злиться на то, что даровало ему вкуснейшую горячую кровь и пару минут в каком-то другом месте, самом лучшем месте на земле? Его можно было только оберегать, сдувать с него пылинки и защищать от других, да с нетерпением ждать каждого нового укуса, но не перебарщивать.       В голове сразу же пошли мысли про это, затмив голос разума, говорящий, что Славины родители явно не обрадуются случившемуся сегодня и затребуют его отставку. И лишь бы отставку, а не уголовное дело за укус несовершеннолетнего, к тому же без его согласия. Хотя, выйди из-под действия яда, Слава, есть такая вероятность, сказал бы, что сам это сделал, предположим из любопытства, и дело тогда замяли бы.       Самый лучший сюжет.       — Медсестру вызвать не надо?..       Ученик, спросивший это, очень неуютно сделал шаг назад. Оно и понятно. По-хорошему, нужно было вызвать медсестру и задокументировать это. Но… Всё же хотелось решить дело по-тихому и не привлекать… Славиных родителей и руководство школы… Очень хотелось на самом-то деле.       — А долго это с ним ещё будет? — поинтересовался кто-то.       Мирон пожал плечами.       — По-разному. От пятнадцати минут до получаса. Впрочем, обрести сознание должен уже минут через десять. Можете помочь усадить его, а то что он стоит здесь?..       Следующие две минуты все рассаживались по своим местам, кто-то вёл вместе с Мироном Славу за его парту. Шёл тот неохотно, как игрушка. Ногами перебирал с трудом. Будь он хрупкой девушкой, подняли бы его на руки и в лёгкую усадили куда надо, а так — с двухметровым парнем ничего другого не попишешь. Если только один держит под плечами, а второй за ноги… Но довели так.       Было решено продолжить урок. Мирон уже полностью пришёл в себя. Ученики — нет, но он дал им поблажку в самостоятельной работе. В итоге даже плохие работы получили отметку три, а неплохие поднялись до пяти. За свой срыв он чувствовал перед детьми ответственность и вину.       К концу урока Слава оклемался. По крайней пере перестал быть аморфным и походить на варёный овощ. Отпустив всех, Мирон закрыл кабинет и сел с ним рядом. Хотелось обнять, согреть, приложиться к шее губами и клы… Но он не стал. Сделал мягкий тон и без всякого задора сперва отругал:       — Зачем ты приблизился ко мне? С детсада же говорят, не подходи к вампиру, когда тому нехорошо. Или что, забыл, что я вампир? Циферки стёрлись?       — А какая мне разница была? — надул губы Слава. Он смотрел в сторону. Его сердце прыгало сильнее обычного. Он нервничал. Понимал, видимо, что сделал.       Укусить…       — В каком смысле какая?       — Ну Вам же нехорошо стало… А нельзя когда такое случается бросать человека.       — Вот видишь, сам же говоришь — человека. Я уже лет триста как вампир. Так что это правило на меня не распространяется. Проблем сейчас будет…       — Из-за чего?       — Из-за всего этого…       Слава вдруг пободался головой о плечо Мирона и смущённо отвернулся. Не отошёл ещё от яда, к тому же стал чувствовать над собой опеку. Всё объяснялось разумно, но у Мирона всё равно рефлекторно сжались руки, он поймал Славу за вихры и подтянул к себе. Шея была маняще близко… Он отпустил. Вновь собрался.       Нужно было сперва выстроить барьер — Слава не его человек, не его горячая кровь, между ними нет никаких нежных отношений, а привязанность исключительно временная, подвязываемая обстоятельствами.       — Так приятно, — прошептал Слава, сожмурившись.       С трудом рабочее сердце Мирона пропустило удар. Опять захотелось сгрести к себе… И цапнуть…       — Пройдёт.       — Грустно…       Никому не нравится, когда что-то приятное проходит. Комнату затопила тишина. Уютная такая, обычная. Не хватало только чашки чая и конфет.       — Ты какой чай любишь? — спросил влекомый своими мыслями Мирон.       — Зелёный с мелиссой. Без сахара.       Опять стало тихо. Был слышен ход часов. Из коридора тоже доносился шум.       — Я не скажу родителям.       — Я тебя об этом не просил.       — Я не хочу… У меня урок скоро.       Пульс скакал, речь обрывалась. Мирон поднялся и проводил его до двери. Оставил на последок касание до его плеча, закрыл дверь и ударился об неё головой.       — Угораздило ж…              Отсидевшись минут десять в кабинете и привыкнув к возникшему чувству привязанности, Мирон отправился прямиком к директору. Он прекрасно слышал ещё не отошедшего от яда Славу, его дёрганный пульс, глубокие сердечные ритмы — сидел за партой скучного урока, думал о чём-то, пытался уловить остаточное блаженство от белой крови. Этот вид в голове и успокаивал — с ним всё хорошо, он недалеко, в безопасности, и нервировал, потому что капал на мозги радиоактивным элементом, проедая мозговую кору. Ведь именно из-за него пришлось идти к директору.       Можно было и замолчать, попросить ни о чём не говорить детей, хотя те всё равно разнесут слух по всей школе. Дойдёт до родителей — начнутся проблемы. О таком нужно предупредить сразу.       Валентина Александровна сидела за столом и что-то усердно печатала на клавиатуре. Прогресс давался ей тяжко, она до последнего не хотела перебираться с бумаги на компьютер. Это была женщина не просто старых привычек, а ещё и старых взглядов. На вампира в своих рядах она долгое время реагировала тяжело, но уже как лет пять или семь относилась к нему нормально, — раньше же шуму было с каждого неверного движения. Теперь они даже могли нормально разговаривать и обмениваться не совсем рабочими диалогами.       — Здравствуйте, Мирон Янович, — поздоровалась она, подняв от экрана голову. Волосы у неё были крашенными в тёмный каштан, но это всё равно не спасало её от редкой седины. Блеска и объёма уже весьма давно не наблюдалось. Под её зелёными глазами переливался на свету тональный крем, которым она скрывала синяки усталости.       Директором она всё же была хорошей, если не предвзятой, понимающей и в меру строгой. Мирон коротко поздоровался, подошёл к ней ближе и объяснил ситуацию. С её лица сперва хлынул пот, так показалось, сердечный ритм усилился, да и пульс тоже. Она застыла трагичной статуей, затем нахмурилась, в её глубоких глазах заиграло осуждение, недовольство.       Рассказывал Мирон настолько честно, насколько мог. Порой чувствовал, что уходил в оправдание себя, поэтому речь сокращал, переходя к самой сути.       Выслушав его, Валентина Александровна сперва молча погипнотизировала шкаф, затем покачала головой.       Возникло молчание. Вместе со Славой молчание было уютное. Вместе с ней — не имеющее значение, хотя раньше он бы нервничал. Чужой сердечный ритм успокаивал и обнадёживал.       — Ситуация, конечно, скверная. Если это просочится в прессу, то кости нам ещё долго будут перемывать. Если чувствовали себя так не первое время, могли бы и больничный взять.       — Понятия не имею, сколько бы продержалась моя жажда, может ещё неделю, может месяц или полгода. Уходить на столь долгий срок на больничный… Да и контролировал я себя нормально всё это время…       — Да я уж вижу. Не знаю как именно быть. Хорошо бы заявление по собственному. Может ещё обойдётся. Слава как? Зачем вот подходить, когда каждый год одно и то же говорят?! Ох дети. Но и Вы, Мирон Янович, могли сказать и раньше о своём самочувствии.       Мог. Конечно он мог, поэтому и спорить не стал. Молча выслушал все возможные итоги, хотя сам их прекрасно понимал. Либо всё будет хорошо, даже когда Славины родители узнают, шум не поднимется, либо всё будет плохо, когда, узнав, те пойдут требовать его отставки. И это даже не так плохо, как если бы они пошли на телевизор или просто давать интервью газетам.       — У Славы сестра ведь есть.       — Я её помню. Эрудированная девочка была, но бесцельная. У неё были хорошие задатки к чему-то творческому, но она пошла по лёгкому пути.       — Насколько я знаю, Мирон Янович, у неё уже есть семья и она ждёт ребёнка.       — О том я и говорю. Дождалась, кстати. Неделю назад Слава рассказывал, что родился мальчик. Артёмом назвали.       — Семья — это прекрасно, — веско сказала директриса.       — Да я не спорю…       Мирон и правда решил этого не делать, прекрасно понимая, что его положение сейчас и так не особо радужное. Портить в такой важный момент отношения с тем, от кого зависит его работа, ему не хотелось.        — Ладно. Идите, посмотрим что будет и там решим.              Очень сильно хотелось встретить Славу после последнего урока, однако усилием воли Мирон всё же отправился домой. Отзвонился своим, рассказал во что влип. Получил сочувствием напополам с насмешкой, но не обиделся. Друзья они такие. И поддержат, и осудят, но так, чтобы не задеть. От них подобное можно стерпеть. От окружающих — нет.       Уже вечером Мирон точно знал, где живёт Слава. Он не ходил проверять и встроенной карты местности у него не было, но само расположение запомнил очень хорошо. Ночью ему не спалось. В час загудел сообщением телефон. Оказался Слава. Мирон понял, почему не мог уснуть — потому что не он один не мог это сделать. Бодорствующееся Славино сердце мешало сомкнуть глаза. И если один пропущенный сон для вампира не страшен, для человека это отразится вялостью на весь следующий день.       «Спите?», спросил Слава.       «Жду, когда ты ляжешь», ответил Мирон и вздохнул.       Сообщение сразу же оказалось прочитанным, сверху засверкала надпись «пишет», она то висела, то пропадала. Хотел что-то написать, но не знал что, поэтому мялся. Мирон решил его спасти — ему начинать диалоги было куда проще.       «Чувствуешь себя нормально? Никаких побочек нет?»       «А должны быть?», сразу же пришло в ответ.       «Кто знает. Могут быть. Яд на всех по-разному действует».       «У меня всё нормально. Родителям я не рассказал», он продолжал что-то писать, затем остановился. Мирон уже хотел отправить свой ответ на это, но Слава наконец-то отправил то, что хотел. «Это очень странно».       «Это полностью пройдёт через неделю, не беспокойся».       «Больше не будете меня кусать?»       «Ты мой ученик, тебе ещё семнадцать лет. Конечно же не буду. Не факт, что после такого я вообще останусь в школе».       «Почему? Я ведь не рассказал родителям»       «Другие могут рассказать своим. Твои как-нибудь узнают. Директора я в любом случае уже предупредил. Посмотрим, что из этого выйдет».       «Если вас уволят, я перестану быть вашим учеником».       «Укус — наркотик для тебя, Слава. Отойди от него сначала, а потом предлагай что-то подобное».       «Я гуглил, как у вас происходит ломка после укуса человека. Можете меня ещё укусить».       Мирон хотел отписать ему несколько патетических речей о том, что так дело не пойдёт, но во рту уже собралась слюна. Кто отказывается от добровольно подставленной шеи? И даже голос разума, говорящий, что Слава просто хочет продлить этот свой кайф, и его сейчас, грубо говоря, самого ломает, заглушился перед этим невинным предложением.       Он долго не отвечал и уже начал слышать, что Славино сердце забилось быстрее — переживал.       «Давайте встретимся завтра».       — Чёрт, — пробормотал Мирон и неохотно вывел: «где?».              В парке было совсем неудобное для укусов место, но для разговора в самый раз. Хотя по правде, говорить им было не о чем. Слава просто шёл рядом, смотря под ноги, порой дотрагивался до вчерашних укусов. Две чёрные точки были видны только если стоять близко. Мирон укутался в джинсовку поверх тёплой толстовки с капюшоном, закрывающей его цифры на шее. Так нельзя было понять человек он или нет. За это Мирон и любил холодные времена года — была легальная возможность скрыть от чужих свою метку. На него переставали смотреть.       — Вы всё обо мне знаете?       — В каком смысле?       — Вы же как-то чувствуете меня. Что именно?       — Сердце. И давай на ты. У меня выходной, ты сейчас не мой ученик.       — Ладно, но порой могу рефлекторно сбиваться. Слишком уж привык в школе.       — Я понимаю.       Правильным решением было бы разграничить их роли, раз уж это случилось, следовало прекратить полностью контакт и не пересекаться ближайший месяц. Правильным, рациональным, разумным. Но вместо этого Мирон попросил обращаться к нему своего ученика неформально. Убирая необходимые границы.       Голос разума затмевался чужим сердечным ритмом. Любые возможные голоса им затмевались, и Мирон ощущал, как перестаёт владеть ситуацией, привязываясь к своему человеку, которого случайно укусил.       Скверная доля вампира, зато из-за подобного редко умирали люди.       Такого изначально не было и быть не должно было, просто люди искали способ борьбы с вампирами, и что-то у них начало получаться — это было очень давно, приблизительно в те времена, когда строили пирамиды в Египте. Вампиров решили не убивать, а приручить, как собак или овец. Сделать это было в разы сложнее, чем обычных животных, долгое время ничего не получалось. Как гласит учебник истории, на подопытных вампирах изучали действия разных веществ, в том числе воды, солнечного цвета, огня, кислоты, грибов, ядов змей, насекомых, растений, скорпионов. Список был очень длинным. Таким ужасным образом получилось добиться удивительных результатов — вампиры очень странно реагировали на одну траву. После того, как они её ели, они могли выпить только одну пробирку с кровью, от других они уворачивались, кто-то даже шипел. Люди обрадовались, стали кормить всех вампиров этой чудной травкой, но они не до конца поняли эффект от неё. Вампиры могли воспринимать только определённую кровь — самую первую, которую они выпили. И если они её не получали натурально сходили с ума. Но эффект травы был недолгим. Больше дня он не действовал. Тогда эксперименты пошли дальше.       Спустя несколько веков организм вампиров мутировал, каждые новые обращённые имели свои побочные эфекты. Эксперименты над травой до сих пор продолжались, только по отношению к вампирам велись куда гуманнее. Время было уже далеко не то, вампиры всё быстрее становились частью жизни обычных людей. А из-за побочных эффектов у вампиров изменился и яд, химическая реакция в крови была постоянно разной, неопределённой. В одном из миллиона случаев яд мог моментально убить человека, но это была большая редкость.       Мирона обратили в тысяча семьсот третьем году, не так давно по вампирским меркам, но и не недавно. У вампиров нового поколения хайсесблуд проходил легче и быстрее заканчивался, они спокойнее пили охлаждённую кровь и сам период ломки у них проходил спокойнее, но ненамного. Главное оружие люди, конечно же, не убирали. Если вампир перестанет чувствовать ломку, то какое ему тогда вообще дело на того, кого он кусает? Порушилось бы всё, на что учёные разных поколений потратили кучу времени и сил.       Вампиры привыкли жить по новым правилам, возмущались только совсем старые, но их было мало. Многие погибли в борьбе против изменений ещё в средние века и в относительных количествах погибали после. В новом веке даже таких бунтовщиков не убивали, а отправляли в исправительные места. Что там происходило — было загадкой. Однако люди уже считали себя неимоверно гуманными из-за этого факта.       Мирон со многим мог бы поспорить. Хотя бы с тем, что это они, вампиры, виноваты в том, что кусают кого не надо. Но что ещё делать, когда наступает эта самая жажда горячей крови, когда организм начинает отвергать охлаждённую и придирчиво изучать всех встречных, выискивая самую аппетитную жертву? Ведь люди сами вырыли себе эту яму, никакого лечения от хайсесблуда не было, только воздержание, а это, как известно, способ такой себе. Вот и получались потом несчастные случаи, как, например, тот, который случился с Мироном.       Но люди всё равно ведь всегда были за людей. Мирон и не надеялся на понимание кого-либо, просто хотел запереться дома и пережить эти несколько дней. Это будет страшным сном, ему понадобиться помощь друзей — без неё никак. Но… Для начала себя нужно было заставить это сделать. А голодый организм, ещё не напивший крови, очень сопротивлялся всем этим действиям.       — Почему… — Слава замялся и прикусил нижнюю губу. Его взгляд был направлен куда-то в замёрзший асфальт. Мирон косил на него взгляд и думал, из-за чего тот мялся. Было некомфортно говорить в неформальной обстановке со своим учителем, не мог сформулировать полностью свой вопрос или пересиливал себя в обращении — на «ты» или же на привычное «вы». Все эти три, и не только, причины имели возможность быть правильным. В любом случае атмосфера вокруг них царила странная.       — Лучше ты скажи, зачем полез ко мне, — мягко сказал в повисшую паузу Мирон.       — Я… Мне было интересно.       «Даже не отрицает», хмыкнул немного поражённый Мирон и кивнул, но всё же спросил:       — Проверить, какая реакция у тебя будет на белую кровь?       — Вы так яд называете? — рассеянно спросил Слава, посмотрев на Мирона. — Почему? Я часто встречал такое название, но у людей оно не прижилось, так в основном вампиры говорят.       — Гм, да, наш своеобразный сленг. Белый яд, иголки, звук, источник. Так уже исторически сложилось, не помню из-за чего. Некоторые вещи имеют очень странное происхождение, и многие истоки со временем забываются.       — Про иголки ещё понятно, типа, клыки. А что за звук и источник?       — Звук — так и есть звук, сердцебиение людей, их пульс. Это сленг, потому что мы их толком не слышим, но если закроем глаза и сосредоточимся, увидим, ну, и может самую малость действительно услышим, но по сути мы только видим это. Знаешь, как если ты сожмёшь глаза, но не сильно, чтобы было всё черное, а потом надавишь на них немного руками, чтобы появились какие-то, мгм, пятна. Вот у нас почти так же, только эти пятна имеют смысл и почётче. А… А, да, источник — это, можно сказать, ты сейчас для меня. Укушенный, с которым построилась связь. Тебя и правда слышу у себя в ушах, но это даже не звук, а будто уши закладывает. Так… ты так и не ответил, что ты именно хотел сделать?       — Мне было интересно, — повторил упёрто Слава. — Пойдёмте куда-нибудь в другое место?       — Ты сам назначил встречу здесь. По-хорошему, нам нужно перестать видеться, как минимум на неделю. Я планирую взять больничный. Это удачно выпало, что сегодня суббота, можем расставить всё по своим местам.       — Я представляю, как отреагируют мои родители. Они вчера были заняты, поэтому не подняли трубку, но я видел пропущенный от директора. Но… Давайте… давай ты меня ещё раз укусишь?       — Слава, — сказал коротко Мирон.       — Мне понравилось, это кайфово, только в начале немного больно было, а потом хорошо, и ты-вы-ты тёплым таким становитесь, приятно, как гладите по волосам. Мы же можем ещё хотя бы раз, да?       Мирон вздохнул, прикрыв глаза. Уши заложило, как при резкой смене давления или при простуде. Чужое сердце билось слишком громко, и горячая кровь поднялась наружу — щёки залились алым. Весь такой тёплый, доступный, вкусный.       — Даже раз будет плох…       Слава робко взял его за руку. У него были длинные красивые горячие даже на холоде пальцы, и Мирон запнулся. Продолжить говорить у него не получилось.       «Вот блин».              Кусаться на людях было ужаснейшей идеей, почти такой же, как просто повторно кусать Славу. Поэтому Мирон повёл его к себе домой, по-глупому надеясь, что сможет остановиться вовремя. В прошлый раз вокруг было много народа, а всё равно услышать их никак не получалось. Но в прошлый раз ломало от желания горячей крови, а в этот раз… по сути тоже, но это уже немного другое. Сейчас будет скорее подкорма, а тогда было мечение.       Жил Мирон в паре остановок от парка. Они прошли весь этот путь пешком, совсем не разговаривая. Солнце светило ярко им в спину, вокруг было очень морозно. Вспоминался Пушкин, но быстро забывался. Настрой не был поэтическим, скорее тело подрагивало в нетерпении. И чувство это было у обоих.       В старого вида шестиэтажке и обитал Мирон. Это было каноничное здание, которое нуждалось в капитальном ремонте, но всё равно оставалось притягательным, несмотря на сколы, трещины и облезлую краску.       На светлых ступеньках таял грязный снег. Кто-то недавно вернулся домой. Они обновили мокрые следы. Мирон вставил ключ в замок и неспешно отворил дверь. Ему не хотелось забегать вперёд, он до последнего надеялся, что всё ещё получится отменить. Посадить Славу на кухню пить горячий чай с лавандой. У Мирона в шкафичке завалялась целая неизрасходованная баночка.       Но Слава сразу остановился на пороге, переплёл свои руки вместе и опустил вниз голову, пошатываясь на месте. Он всё ещё был в куртке, и теперь он пылал как печка. Мирон обернулся к нему, слегка нахмурившись.       — Передумал?       Слава упрямо мотнул головой, но не поднял её.       — Раздевайся, пойдём в комнату, — сказал Мирон, вешая свою куртку.       Слава опять мотнул головой.       — И что ты тогда хочешь?       На это Слава вообще никак не отреагировал, только если совсем чуть-чуть надул губы, но это даже в глаза толком не бросилось. Он стоял всё так же склонив голову и трогая пальцами пальцы, словно это у него шла какая-то игра.       Мирон молча смотрел на него секунд двадцать, потом ему надоело. Он подошёл ближе и положил ладонь Славе на шею, подтаскивая и наклоняя поближе к себе, носом прошёлся приблизительно по предыдущему месту укуса, выискивая куда лучше будет укусить на этот раз. Слава извернулся, укусить себя не дал, но в ответ пободался, как бы не возражая в целом. Мирон всё ещё никак не мог понять, чего тот хотел. Но шум в ушах подсказывал, что пока что всё шло нормально.       Положительная была реакция на то, что Мирон стал стягивать с него куртку, всё так же находясь близко к шее. Слава прикрыл глаза и расслабился, немного вытянув попрямее руки. Ботинки он стянул уже сам, но Мирон всё это время продолжат стоять и дышать ему в шею, пересиливая себя, чтобы не выпустить клыки раньше времени.       — Геронтофилия настоящая, — выдохнул Слава.       — Переведи.       — Что?       — Переведи на нормальный язык, я не знаю, что это за слово, — фыркнул Мирон Славе в шею. Он уже нашёл место, куда будет вонзать иглы.       — Погугли-м-м-мн…       Кусь. До дивана добраться не успели. Не нужно было дразниться потому что. Хотя Слава не возражал и постоять, он только схватился руками Мирону за плечи и в открытую застонал ему в ухо. Яд уже выплеснулся ему в кровь и стал действовать, обнажая нервные окончания. Слава добрался до кайфа, которого так хотел. А Мирон наконец вкусил горячей крови. Она была во много раз лучше охлаждённой. Во много. Но её нужно было ценить и хранить. Это деликатес, который нельзя было употреблять слишком много. Потому что у человека запас крови не безграничный, он очень быстро опустошается. Больной человек — плохо, что мозгам, что желудку, что чисто юридически. Поэтому борщить было нельзя.       Мирон спрятал иглы и быстрым жестом слизал первую вылезшую наружу кровь, после чего выпрямился и облизался. Слава стоял, впервив помутневший взгляд куда-то вниз шкафа, между прихожей и полом. Его пальцы всё ещё цеплялись, словно кошачьи когти, за плечи. Мирону было немного больно, сначала он попробовал отойти, но не вышло — его не отпускали. Поэтому потом попробовал повести Славу за собой на диван и ослабить немного его хватку. Это уже сработало. На диван он сел и растёкся по нему, положив Мирону на плечо голову. И засопел, находясь на грани между бодрствованием и дрёмой.              Откат от укуса стал спадать минут через десять. Он всё ещё оставался, но Слава уже мог нормально соображать и вменяемо разговаривать. Мирон погладил его по голове и предложил сделать чай.       — А можешь капнуть в него ещё немного яда?       — Яд должен попадать не в желудок, а в кровь. По крови в мозг он попадёт, а по кишечному тракту маловероятно.       — Тебя же не уволят? — спросил вдруг не в тему Слава.       Мирон нахмурился и рефлекторно почесал ему голову.       — Кто знает? Вполне себе могут. Я не незаменимый учитель. А кусать учеников нельзя. Давно уже говорят, чтобы в школах было, как в детсадах — вампиров не допускали совсем, без исключений.       — По-моему, лучше вампиров нет учителей по истории или литературе. На ютубе чел есть один классный, вампир, такое рассказывает интересное. А его выгнали из университета как раз за то, что он укусил студентку. Но у неё была плохая реакция. История тёмная, она кричала, что он на неё накинулся, хотя многие говорили, что она сама к нему лезла. Я не хочу, чтобы тебя тоже выгоняли, я в любом случае скажу, что сам виноват. Честно.       — Спасибо, — хмыкнул со слабой улыбкой Мирон. — Однако сейчас…       — А про сейчас никто не знает, — перебил Слава, важно боднувшись о плечо Мирона. — Укусишь ещё разочек?       — В смысле? — простонал Мирон. — Слава, не подсаживайся на это как на наркотик. Воспринимай это скорее как… Мгм, н-да, хорошее сравнение… как оргазм. Не больше. К тому же один раз уже был, сейчас отпою тебя чаем с шоколадкой и прогоню домой.       Слава сперва молча, вероятно, что обиженно, посидел, ничего не делая, потом вновь пободался лбом и плечо Мирона и стал перетекать аккурат к нему на колени. Мирон не успел толком возмутиться и что-либо сказать, как Слава опёрся по стороны от головы Мирона руками и наклонил к нему голову, точнее в основном выставил шею.       — Ты же понимаешь, что ты полностью теряешь контроль от шеи? М? Я-то себя нормально ощущаю. Говорю, я не жертва, Мирон. Мне было интересно. Мне понравилось. Я хочу продолжить.       — Что продолжить? — прохрипел Мирон. Слава сидел на нём, жопой упираясь в его коленки. И опять дразнил шеей. Мирон не знал, куда деть руки, везде был Слава — не на бёдра ему же их класть.       — Ты не хочешь постоянный источник крови? Тише, — Слава положил указательный палец на начавшие что-то говорить губы Мирона, качнул головой. — Хочешь. Любой вампир хочет. А из людей не любой, далеко не. Зачем отказываться?       — Мне триста лет, — прошептал Мирон.       — А выглядишь на тридцать максимум, — фыркнул Слава.       — Тебе нравятся постарше?       Слава усмехнулся и поддёрнул нос Мирона.       — Ага, поопытнее. Говорю же, геронтофилия. Хотя не столь извращённая. Я почти совершеннолетний.       — Почти.       Слава стал загибать пальцы.       — Март, — указательный, — апрель, — безымянный, — остаток февраля и пару дней в мае, — мизинец. Оставшимся средним пальцем он помахал перел лицом Мирона. — Это на твой следующий аргумент, что ты парень, — пояснил он.       — То есть это не аргумент? — прочистил горло Мирон.       — Вампиры не разбирают пола партнёра, им главное — кровь.       — А люди…       — А про людей ты и сам знаешь. Не спрашивай, гей я или нет. В последнее время мои мысли исключительно голубые. Этого хватит.       — То есть, — Мирон вздохнул и вывел уже полегче, хотя горло всё ещё что-то держало, — я правильно понял, что ты нарочно полез ко мне, когда у меня был приступ, и хочешь и дальше быть моим источником, а параллельно ещё и сексуальным партнёром. Хотя мы одного пола, тебе нет восемнадцати лет и ты мой ученик.       Слава вздохнул, перестал наклоняться над ним, просто упал на его колени, как на обычный стул, и сложил на груди руки. Взгляд у него был каким-то далеко не детским, осуждающим и скучающим.       — Представляешь, через три месяца тебе будет на всё это поебать. Так зачем тянуть лишнее время?       — Зачем ты так? — поморщился Мирон. — За три месяца многое может случиться. Вероятно, что ты изменишь своё мнение.       Слава посмотрел на него разочарованным пристальным взглядом и раз несильно качнул головой. На его губах совсем не было улыбки, ничего в целом положительного от него не исходило, но он всё равно положил руки ему на плечи и боднулся носом уже о лоб Мирона. Провокация сработала. В месте недавнего укуса подсыхали маленькие точки крови. Клыки повторно вытянулись, прокололи кожу почти там же. Слава застонал, как будто бы нарочно громче, и выгнулся телом. Мирон успокоил его, положив ладони на бёдра, почти на зад.       Проиграл.       Но это ненадолго. Когда Мирон закончил пить кровь второй раз, от Славы он уже держался подальше, пошёл ставить чайник. Когда вернулся с целью пригласить к столу, Слава полностью захватил диван, лежал с закрытыми глазами и мерно дышал. Но не спал.       Через несколько минут он глубоко вдохнул, раскрыл глаза, поднялся и, отказавшись от чая, пошёл домой. Он не сбегал, а просто, даже в чём-то гордо, уходил. Мирон чувствовал себя бо́льшим ребёнком. Он постоял немного в тишине, вздохнул и набрал номер друга.              Они перестали видеться. Мирон не знал, что точно происходило в школе. Ваня, его друг, говорил, что всё было в целом в порядке. Его не выгоняли, но Славины родители устроили серьёзные разборки. Несколько раз звонила директрисса, эта информация была с её слов. Возможно, она преувеличивала. Ваня стоял на этой версии. Ведь если бы в школе кто-то по-настоящему устроил шоу с громкими выяснениями, на ушах были бы даже новости, хотя бы местные. И его, Мирона, вероятно уже уволили бы. А раз такого пока не происходило, всё было нормально.       Слава не писал. Ваня в целом от Мирона слышал всю историю, и Славу считал исключительно гордым и классным. Пояснял это он хотя бы тем, что его тоже ведь немного ломало без белой крови, он был нетрадиционной ориентации, — это говорило уже само за себя, — шёл в конфронтацию со своими родителями, терпел эту ужасную логику, что через три месяца он станет совсем другим человеком. Целым совершеннолетним. Мирон понимал, что эти три месяца особо ничего не значат. И Ваня понимал. И Слава понимал, и бесился с этого. Но вёл себя на удивление спокойно.       Так что Ваня для себя вывел, что Слава был классным парнем и очень посочувствовал Мирону, что тот его потерял. Но решение по всем фронтам было правильным.       — Он два дня не ходил в школу, — сказал Мирон Ване.       Мирон выглядел хуёво. У него на пятый день ломки были в красных капилярах глаза, под ними синяки, лицо в целом разбитое, руки тряслись и ноги его не держали. С кровати он не вставал, лежал с закрытыми глазами, анализировал Славину жизнь по тому, куда тот перемещался, чувствовал, как связь с каждым часом становилась всё хуже и хуже, порой делая странные вскоки, но после этого чувствовалась ещё слабее, чем до.       — Со вчерашнего дня? — кротко спросил Ваня. Он сидел рядом с ним, все эти дни.       — Нет. Сегодня пошёл. Вчера не ходил. И день до этого.       — Угу. Доломало, думаю. Сегодня с ним уже всё в порядке. И тебе немного осталось, скоро заживёшь как раньше.       — Я хочу есть.       — Могу дать пиццу, но, боюсь, что от неё тебя вывернет, так же, как и от охлаждённой крови, — пожал плечами Ваня. — Хочешь?       — Ещё рано, — кивнул обессиленно Мирон и провалился в подобие сна. Беспамятство.       Ещё через три дня стало легче. Он смог пить обычную воду и есть продукты, но не мясо. Два дня держался на вегетерианском способе питания. Затем выпил одну пятую стакана крови за день. На четвёртый вновь смог есть мясо, варёное, жаренное. От колбасы ещё немного подташнивало. На шестой день бродил по комнате. Ваня его развлекал чем мог. Охлаждённую кровь давал умеренно, определёнными порциями. Перебирать было нельзя — вывернет, будет хуёво, как в первые дни ломки.       — Уже вторая неделя? — спросил за завтраком Мирон.       Ваня отвлёкся от телефона и кивнул ему.       — Выглядишь более-менее. Как будто бы только из могилы вышел, но уже куда лучше. Можешь идти выписываться, если хочешь. Сам-то себя как чувствуешь?       — Как в исправительной 1899, — хмыкнул Мирон.       — А что не 1950?       — Не дотягивает это до красного террора, — пошутил он. — Жить могу. Наверное, через день-два выпишусь.       Ваня кивнул. Протянул кровь. Мирон поморщился, но взял её; знал, что для скорейшего восстановления, приёмы лучше было не пропускать. Какой бы тошнотворной сейчас не была охлаждённая кровь.       Этот день Ваня не досидел, а Мирон и не держал. Он уже мог себя контролировать и мыслить более-менее здраво. Не рванул бы к Славе, как хотел в начале ломки, не перестал бы есть, как хотел в середине. Последний этап — это уже простое смирение организма. Всё возвращалось на круги своя. Заново нужно было привыкать к не особо вкусным вещам, зато никаких проблем с законом и с состоянием источника не предвиделось.       В школе Мирон появился в относительно хорошем виде. Утром он, конечно, освежился в душе, выдраил зубы, надушился, даже масочку для лица хотел сделать, но её у него попросту не было и не хотел он настолько заморачиваться. И всё равно ведь коллеги поделились, что выглядел он паршиво. И ученики смотрели странно, изучали почти что. Кто-то спросил, почему его не было две недели в школе. Это значило, что сплетни разлетелись не так массово-ужасно, как могло бы быть. После третьего урока Мирон зашёл к директору. Валентина Александровна встретила его очень пристальным придирчивым взглядом, покачала головой и показала рукой на стул. Объяснила, что и как было в школе.       Оказалось, Славины родители и впрямь приходили к ней очень возмущёнными, однако больше они ругались не на самого Мирона, хотя и на него тоже, а в целом на ситуацию с молодёжью. Сейчас почему-то пошла мода на отношения с вампирами. По крайней мере так выразились Славины родители и директриса.       — Не разбирая пола, не разбирая обстоятельств, дети сейчас, действительно, очень распутные стали.       — Вольные, — качнул головой Мирон. Он хотел сказать «свободные», но ссориться с директором не хотел.       Валентина Александровна кивнула.       — Именно. Думают не пойми что о себе, словно короли мира, а по сути…       Мирон пережил не одно поколение детей, и каждое новое нравилось ему всё больше и больше. Они были веселее, интереснее, разностороннее, свободнее и проще. Мода на отношения с вампиром зародилась ещё в далёкие времена. В какое-то время только это считалось, наоборот, гадством, но, как бы не хотели некоторые взрослые остановить прогресс — это было нереально.       В моде было не противиться себе, не вредить другим, любить кого хочешь и делать, что нравится. Верить во что хочешь. Мирон верил в это поколение, он считал, что оно сделает мир лучше. Но даже для него было шоком то, что сделал в тот день Слава. Точнее даже не что, а как. И даже не как… весь тот день был настоящим шоком. И в большей степени Славины слова и поведение. Прогресс, или регресс, что бы это ни было, шёл очень быстро — поезд на железной дороге. За рулём сидело подрастающее поколение.       — Безмозглые дети, — вздохнула по итогу Валентина Александровна. — Мирон Янович, Вам нужно будет сделать что-то на подобии презентации.       — На тему? — нахмурился Мирон.       — О том, что нельзя трогать вампиров, когда они нехорошо себя чувствуют. И что нет ничего крутого встречаться с ними. Это вредно для здоровья. Родительский комитет уже одобрил эту идею, и они посчитали, что лучше всего будет, если именно Вы расскажите это детям.       — Я… расскажу это детям?.. Мгм, стало быть у меня нет выбора, — протяжно выдохнул Мирон, поморщившись. — Идея Славиных родителей?       — Общая идея обеспокоенных родителей, — отчиталась Валентина Александровна и замахала рукой, прогоняя Мирона на урок. Скоро должен был прозвенеть звонок.       В первый день удачно совпало, что урока со Славиным классом у Мирона не было. Можно было спокойно подготовить презентацию, не думая о чём-либо постороннем. В ушах ничего не звенело, на перепонки не давило. Во второй день с ним пришлось пересечься. И Мирон, честно говоря, был в шоке от их первой после всей этой паузы встречи. Слава вёл себя абсолютно так же, как раньше. Улыбался, подкалывал, ничего не хотел читать, но читал больше всех, выступал громче других, лез в споры, и никак своим видом не показывал, что между ними что-то было. Тот разговор? Укус, точнее три? Словно приснилось это всё. Отрезвляла лишь та мысль, что нужно было делать презентацию о вреде отношений с вампирами. Значит, сном эти события точно не были.       Просто Слава отлично делал вид, что всё в его жизни ровно так же, как раньше.       А может, оно так и было. Мирон понятия не имел, что творилось в Славиной голове. И вздохнул спокойно, когда понял, что перед ним не будут устраивать никаких сцен.       Так прошёл месяц, за который Мирон провёл чуть ли не каждому классу, включая начальные, куда его не допускали в обычное время, ту самую презентацию о том, что с ними, вампирами, ни в коем случае нельзя сношаться. И влюбляться в них нельзя. Впрочем, причины он толком не объяснял. Ему не хотелось. И он не знал, что говорить. В его голове вставали решительные Славины глаза, они переливались голубым цветом и были неимоверно честными и прямыми. Ему правда хотелось этого. Быть с вампиром. Так значит, было всё же что-то такое, некие причины, чтобы быть с вампирами. По правде, Мирон их не понимал. Ваня ему сказал, что достаточно одной причины. Когда Мирон спросил какой, Ваня ответил одним словом: «желания».       Если хочешь чего-то, то тебе достаточно этого просто хотеть. По неведомой причине. Как, например, захотел мороженого поесть. Просто захотел. Не потому что жарко было или давно не ел, увидел любимое, а вот — ударило в голову. И это почти такое же чувство.       Но за других Мирон не хотел решать. От него спустя этот месяц отстали, проводить новые беседы с учениками больше не заставляли, поэтому он задышал спокойнее и отпустил эту тему.       К тому же приближалось лето. Время экзаменов. Русский сдавали в обязательном порядке все. Литературу многие. Мирон сам удивился от количества детей, которые решили сдавать литературу как допольнительный предмет. Он спрашивал многих, почему. Получал самые разные ответы. Чтобы поступить в театральный, на художника или пойти в филолога, журналиста или на переводчика. Либо ему попались такие разношёрстные классы, либо поколение поменялось настолько, что вдохнуло новую жизнь в гуманитарную науку. Одна его ученица сказала, что это он просто хорошо преподаёт. Мирон себя не любил оценивать, но засчитал это за комплимент.       Странные мысли пришли перед праздником. Пока все радостно обсуждали майские каникулы, безжалостно нарушая дисциплину на уроке, Слава вёл себя по-странному для него тихо. На майских ему исполнялось восемнадцать лет. Что он там надумал, Мирон понять не мог. Пытался, хотя бы ради любопытства, пересечься с ним взглядом, но не получалось. А когда он его спросил, Слава вернул себе самого себя, немного поюлил, поболтал о всяком разном, получил свою пятёрку и вернулся к задумчивому состоянию, вновь уведя взгляд куда-то.       Мирон в тот день и на следующий глубоко сожалел, что больше не мог слышать его сердцебиение. Сердце часто выдаёт человека. В классе сердец было слишком много и не было особо свободного времени, чтобы просто сесть, закрыть глаза и вслушиваться.       В первые дни майских праздников Мирон поговорил об этом с Ваней. Тот удивился.       — Думаю, ты себя накручиваешь. Прошло три месяца, там родители ему, наверное, уже все мозги проели. Да и что он сделает?       Мирон с ним согласился и успокоился. И был почти полностью спокоен вплоть до девятого мая. Ранним утром, когда закончились шесть часов, ему в дверь кто-то очень настойчиво начал звонить.       Это было сюрпризом, но всё равно Мирон подозревал, кто это был. Он встал с кровати, поправил футболку, широко зевнул и пошкрябал к двери. Но остановился прям перед ней.       Открывать?       И что будет?       Мирон вздохнул и на очередной звонок открыл двери. Слава стоял перед ним сгорбившись, на носу у него были чёрные солнечные очки, глаза серьёзные, уставшие даже. Он без слов протиснулся внутрь, закрыл за собой дверь и встал вплотную перед Мироном. Он был выше на полголовы так точно. Перед глазами как раз остановилась его шея.       — Укуси, — спокойно сказал Слава.       — Ты о…       Слава даже вздыхать не стал, взял его руку в свою, погладил по ладони большим пальцем и наклонился ещё ближе, выставляя шею.       На этот раз у Мирона не было ни хайсесблуда, ни привязанности, поэтому он смог сдержать себя. Но носом всё равно провёл, вдохнул Славин запах, почувствовал его тепло. Даже жар. И услышал его сердце. Немного учащённое. От касаний у Мирона по затылку и спине прошла острая дрожь.       С этим нужно было что-то делать.       — С днём рождения, — негромко сказал Мирон, прикрыв глаза. Он постарался отойти от него.       — Хочу подарок. А ты хочешь меня укусить. И не пизди, что нет. Укуси меня, пока я не умер от старости.       — Мы же это проходили…       — Терпеть ещё и до лета, чтобы ты перестал быть моим учителем — такое себе.       — Ты со мной ещё год учиться будешь, двенадцатый класс, не забыл?       — Если будешь выёбываться, уйду с одиннадцатого.       Слава подвинул Мирона со своей дороги рукой в грудную клетку, и прошёл мимо него в гостиную, на ходу говоря:       — Одолжишь пятьсот рублей? Я потом верну.       И сел на диван. Он чувствовал себя здесь, как дома. Хотя был в этом месте лишь единожды и тогда всё разрешилось на несовсем приятной ноте. Но его это не смущало. Он снял очки, положил их в небольшой зазор рядом с подлокотником, откинулся на спинку дивана и перекинул одну ногу через другую. Закрыл глаза.       — Зачем тебе деньги? — вздохнул Мирон. Он проследовал за ним в гостиную, но рядом на диван не сел. Остался стоять недовольной статуей, сложив на груди руки. И ожидающе пялить на него с усталым, скептичным блеском в глазах.       Слава посмотрел на него из-под разнежено приоткрытых век и что-то промычал. Смысла это мычание не имело.       — Ты точно всё обдумал и обсудил с родителями, да? — насел Мирон. Он был уверен, что ответ был «нет».       — Ты всегда такой зануда? — фыркнул Слава. — Мне в школе так не показалось. Ты зря строишь из себя недострогу. Если хочешь укусить — кусай. Я разрешаю. И буду разрешать. И сейчас моё слово имеет вес, ведь я уже совершеннолетний, — он развёл руки в стороны.       — Мне было хуёво возвращаться к обычной жизни, — сказал Мирон.       — А это твои проблемы и твоя неуверенность, — ядовито выплюнул Слава. — Я не хотел, чтобы так было. Родители понудели бы и перестали. Но ты сам решил, что тебе нужно пострадать и отказаться от того, что тебе без всяких возражений отдают.       — И давно тебя тянет на подобное?       — С тринадцати лет историю моего браузера лучше никому не видеть, — усмехнулся Слава. — Но тебе могу показать, если хочешь. Хотя… только после того, как укусишь. У меня день рождения! Не расстраивай именниника.       — Ты вторгся в мою квартиру, — холодно напомнил ему Мирон. — И мы с тобой не в таких отношениях, чтобы ты от меня чего-то требовал.       — Класс, — прошептал Слава.       Мирон подумал сперва, что тот не то обиделся, не то просто в очередной раз «закатил глаза», но потом до него вдруг дошло, что это было сказано как-то… по-другому. Словно Славе действительно доставляла эта ситуация. Как такое могло быть он не понимал и вообще не был уверен в своих выводах, только смутился, но вида не подал, продолжил говорить всё в той же сдержанной сухой манере, не позволяя себе лишних перегибов. Правильный тон зачастую давал людям, если они не были глупыми, понять, что они были лишними в тот или иной момент. Это работало почти всегда.       — Мне тебя руками из дома выгонять или позвонить твоим родителям?       — Первое звучит интереснее, — моментально отозвался Слава и лукавым взглядом посмотрел на Мирона. Улыбнулся даже. Он был всегда странноватым, но сейчас это рушило все мосты. Такая чрезмерная наглость подкидывала веточек во внутренний костёр недовольства.       — Слава, — вздохнул Мирон, — я бы принял твоё предложение, но…       — Мгм? Какое «но»? Договаривай.       Мирон цокнул.       — Я не обязан перед тобой отчитываться. Ты ребёнок, Слава, — Мирон встал близко перед диваном и протянул руку. — Вставай, тебе будет лучше со своими сверстниками.       Он нарочно решал за него — это тоже было правильной тактикой. Оскорбить. Подростков всегда оскорбляло, что решали за них. Если его вывести из себя, разозлить, то в скором времени он уйдёт сам и забросит свои глупые надуманные мысли.       Слава пристально на него глядел, то в глаза, то на протянутую руку, не улыбался, его губы были спокойны, но смотрел он очень странно. Потом опустился по дивану вниз, расставил широко ноги, свободно и некультурно, и неохотно протянул свою руку, мол, давай, поднимай.       — Сейчас на себя потянешь? — спросил Мирон, не дёрнувшись.       — А можешь посмотреть ниже руки?       — Что?!       Это было неожиданно. Мирон сначала не понял, о чём вообще шла речь. Посмотрел на Славину протянутую руку, опустил взгляд ниже. Ниже была грудная клетка. Она сильно вздымалась, за ней громко стучало сердце. Ещё ниже шёл живот, слегка оголённый из-за задравшейся толстовки. Аппетитная молочная кожа. Ещё ниже джинсы.       Слава улыбнулся и дёрнул рукой, как бы напоминая о том, что он её протягивает.       — Как долго, говоришь, ты думал об отношениях с вампирами?       — Вампирами-мужчинами, — поправил кротко Слава. Его руку никто так и не взял, но он её не отпускал, несмотря на то, что она дрожала. Без физической подготовки ему было сложно держать её долго вытянутой на весу, но он упрямо это делал. — Давно. Вампирофил, геронтофил, гей, я знаю. Давно. В лет тринадцать стал интересоваться. Не всем сразу, но постепенно пришёл к тому, что имею. А имею только одного вампира на примете, который меня только и делает, что динамит. Нечестно. Почему так? Я ведь хороший мальчик, на пятёрки учусь. В основном. А меня, в мой же день рождения, даже похвалить не хотят.       — Как интересно ты переходишь от оскорблений до нытья. Так значит ты действительно нарочно тогда?..       — Аллилуйя! — пропел весело Слава. — И гимн громкий тоже других заставил выучить… Неужели это было та-а-ак сложно поня-я-ять?.       Он улыбался, наконец опустил руку. Видимо понял, что добился своего. И негромко кротко спросил:       — Укусишь?       — Ты ещё слишком маленький для серьёзных отношений и наркотиков, — качнул головой Мирон.       — Мне восемнадцать, для тебя все дети, — завороженно сказал Слава, скатываясь ещё ниже по дивану. Он уже почти сидел на полу.       — Больше десяти не дам. Ты капризный избалованный ребёнок, как и всё твоё поколение.       Слава сел по-другому, на колени, и уже совсем покинул диван. Он лёг щекой на пах Мирона и посмотрел вверх поплывшими глазами.       — Немного только… Но я хороший, правда, — сказал Слава, целуя джинсы, обтягивающие член Мирона. — Я докажу. Только если укуси…       Мирон сгрёб Славины волосы в охапку и встряхнул его, поднял на себя взгляд.       — Ты не в том положении, чтобы ставить условия.       — Я в хорошем положении, — невинно проговорил Слава, громко сглотнув. — На коленях перед настоящей древностью… Вековым гремлином, старым и…       — Мне триста лет, зайчик. Прости за тупость, больше не будет. Занимай рот чем-то полезным, а не пустым трёпом.       Слава поперхнулся слюной, пободался виском, лбом и носом Мирону о пах, вздохнул. И очень искренне, даже извиняюще, сказал, что это он впервые, поэтому строго его не судить. Мирон погладил его по волосам.       Можно было сказать, что ситуацию они разрешили. Мирон сдался, а Слава добился, чего хотел. Настрыный, упорный и умный мальчик, так негромко называл его Мирон, поощряя.       Что правда, то правда — вампирам было абсолютно поебать на то, с кем они сношались. Им было главное, что кровь вкусная, а от этого уже можно было отталкиваться в любую сторону. У парней зачастую крови было попросту больше. Не сказать, что она была здоровее, это на одном уровне, но в любом случае подобное можно было несложно исправить. Правильно подобранное питание, немного витаминов и всё — вкуснейший источник. Привязанность закрывает все остальные нюансы. Страшный человек, жирный, другого пола, в целом имеет во внешности что-то отталкивающее для самого вампира — всё это пропадает.       Это была открытая информация, и Слава ей тоже апеллировал ещё три месяца назад. То есть он был сто процентов уверен, что у него всё получится.       Наверное, кроме удачного первого минета. Мирон не знал, как это было в Славиной голове, но на деле получалось слабовато. Минуту на пятую только, с ведущей рукой в волосах и едкими подсказками, у него что-то стало получаться. У вампиров с кровообращением было херовенько, за пару секунд встать никогда ничего не могло; член к тому моменту как раз и окреп нормально, и, даже несмотря на эти неумелые действия, подходил к какой-никакой разрядке.       Пока Мирон раздумывал, продолжать ли дальше тиранить Славе рот или попробовать зайти дальше — то есть вспоминал, есть ли в его доме всё необходимое для анального секса, — Слава посмотрел на него сверху-вниз, как будто бы что-то понял, хрюкнул, несильно подавившись, и одной рукой достал из кармана джинс маленькую пачку презервативов.       Мирон что-то вдруг понял — Слава очень отлично сидел и с членом во рту на коленках. При этой мысли в пенисе он ощутил приятную пульсацию, но ещё не предоргазменную. Ему просто доставляло. И члену это нравилось. Возможно, он ещё немного увеличивался, хотя Слава и от его обычного размера уже порой давился.       — Здесь одним презервативом не обойтись, Слава.       У Славы по-кошачьи изменились глаза, он не увёл взгляд и словно бы улыбнулся, хотя ему это было сложно сделать, его губы плотно обхватывали ствол члена, улыбаться было почти невозможно.       — Мгм, вот на что пятьсот рублей. Вставай.       Слава сразу же, как у него освободился рот, начал кашлять и вытирать мокрые губы. Подниматься он не спешил. Мирон дал ему только полминуты на рефлексию, а по истечении их взял его волосы в охапку и поднял за них на ноги.       Разница в росте немного мешала и подбешивала. Слава должен был быть ниже, а не наоборот. Мирон схватил его за шею-подбородок, приблизил к себе и вдохнул запах кожи. Перед глазами скакал пульс, в ушах билось сердце. Нос стал иследовать шею в поисках удобного места для укуса.       Здесь? Повыше? Чтобы наиболее результативно, прям в венку. Да, здесь.       Тук, тук, тук. В ушах громко стучало чужое сердце. Пальцами ощущался лихорадочный пульс. Слава был в предвкушении, Мирон же уже вступил в эйфорию и растягивал себе удовольствие. Самое главное, что он заправлял банкетом, это не было помутнее рассудка, а перед ним была не случайная жертва.       Иголки вылезли, Слава коротко застонал и пару раз тяжко вздохнул. Не отстранился, глаза прикрыл и на секунду двадцатую расслабился. Отдался. Мирон скользнул большим пальцем ему в рот, прижав мягкие губы, надавил на челюсть, полез ещё глубже, к основанию языка. Большой палец скрылся полностью. Слава закашлял и распахнул глаза. Первые секунд пять они были растерянными. Мирон зализал место укуса и посмотрел в ответ бездушным взглядом. Помогло. Слава расслабился, зрачки расширились, потом глаза и вовсе вновь закрылись. Горло тоже расслабилось, сейчас в него было бы получше запихнуть член, чем время назад, но возвращаться к минету Мирон не хотел. Он дал немного пососать свой большой палец, вынул его и повалил Славу на диван. Не особо широкий, но на Славины плечи хватало, только в длину совсем всё было плохо для двухметрового лося. Мирон решил это подгибанием ног. Залез сверху, как было наиболее удобно, порыскал по карманам. Презервативы нашёл, смазку нашёл, достал, положил рядом, на спинку дивана. Смазка скоро ёбнулась, задев ему плечо.       Толстовку Мирон с него снял сразу — не нравилась почему-то. Цвет блевотно-зелёный нервировал, хотелось увидеть молочное тельце и во всей красе рассмотреть шейку. А вот со штанами он возился некоторое время, потому что не мог для себя решить — оставлять или нет. Без них было удобнее, но вроде было желание лишь приспустить их и засадить так. Носки точно оставлялись.       Нужно было решать быстрее, пока Слава был под действием яда и на любую боль отзывался менее ярко. Белая кровь была схожа с морфием — обдалбывала, но помогала справиться с сильными болями.       — Чёрт, — выдохнул Мирон и схватил Славу за подбородок. — Рот открой.       Слава открыл и с ним немного глаза. Выглядел он максимально объёбанно и был максимально податливым. Он вяло подвигал языком, лизнул даже кончиком в подушечку большого пальца, которым Мирон держался за его губы и подбородок. И тихонечко постонал, почти и незаметно.       Достаточно. В штанах уже было тесновато. Мирон стянул кофту и с себя, штаны спустил до щиколоток, пальцами стал блуждать то по своей длине, то перекидываться на Славу, водя и ему по стволу, и щекоча яйца и делая полосы и недокруги возле ануса. Чуть не приставил раньше времени, без растяжки. Вовремя себя остановил. Презерватив натянул, другой на пальцы, на них смазку. Стал постепенно входить, наблюдая, как недовольно дёргался Слава.       Оно и понятно было, но закончилось очень быстро. Видимо, как и что Слава знал на опыте, игрался с собой, поэтому даже глаза не раскрыл, только головой замотал, выгнулся навстречу и начал сжиматься, в основном стараясь всё же расслабиться.       Вопросы задавать было слишком рано, пока ещё яд был в самой активной стадии. Ответ на всё был бы один — мычание без особого смысла. Мирон зачаровался, полюбовался, оценил Славин стыдливо прижатый до острых рёбер живот и аккуратную стрижку в паховой области, подмышки тоже были гладкими. Прихорашивался перед приходом. Покорный, развратный, делай с ним таким что хочешь! Как здесь было не залюбоваться? Джинсы он с него стянул всё-таки. С одеждой попробует в другой раз, а сейчас он хотел всё рассмотреть и сделать по красоте, с минимальным дискомфортом.       Когда Мирон толкнулся в анус своим естеством, Слава распахнул глаза и пробормотал что-то на грани со стоном, заёрзал. Мирон нежно пригвоздил его в одну позу. Мельтишения были милыми, но пока что хотелось без того.       Пришлось раскачиваться минуты три, сразу дело не пошло, тело под ладонями убегало, извивалось, хотя и в игривой манере. Но Славе было дискомфортно — Мирон это ясно видел, поэтому не спешил. Раз уж он его укусил, привязанность построилась. Слава был согласен, он тащился. Мирон не верил, что это был их первый и последний раз. Успокаивало, он мог разрешить себе не давить, а почти любить.       Под конец Слава уже начал вдуплять, что происходило, застонал и потянулся обниматься, цепляться, кусаться. Мирон даже удивился тому, насколько сильно Славе нравилось кусаться. И не серьёзно, а просто тяп зубами, слабенько, и опять, и по новой. Только на подставленном указательном пальце он разыгрался и стал его как кость обгладывать, цеплял кожу зубами, оттягивал, хватал костяшку, возвращался к коже.       У него был интересный ворох сексуальных фантазий в голове. Мирону нравилось. За три столетия он устал от банальщины.       Кончив, Мирон убрал всё ненужное, выкинул использованное, вытер испачкавшееся, и присел рядом, подняв Славину голову и уложив после её себе на бёдра. Домашние спортивки он уже натянул к тому времени, но верх решил не трогать. Ходить по обнажённую грудь ему нравилось, да и нельзя что ли это было в собственном доме делать?       Слава зарылся носом ему в живот, поцеловал, укусил слабенько. Щекотно, Мирон за волосы оттянул его от себя и погладил по щеке.       — Как самочувствие?       — Лучше, чем в мыслях, удобнее, чем сторонними предметами.       — Сторонними предметами? — хмыкнул Мирон. — Это какими же? Расчёсками?       — Всем, подходящим по форме, — фыркнул Слава. — Тяжела жизнь подростка, которому нельзя на сайты для взрослых.       — До восемнадцати лет секса нет, — важно сказал Мирон.       — А потом?       — А потом детей воспитывать уже надо.       — А секс когда?       — Это побочный продукт, вообще не стоит внимания.       — Ты мне нравишься такой, — улыбнулся Слава и погладил его по росту волос на животе. Посмотрел выше, ему в глаза своими тёплыми довольными. — Только динамщик не нравишься. Нельзя, не по закону. Я не верю, что ты такой моралист.       — И не верь. Я не за мораль, а за свою жопу переживаю. А мораль моя пластична. Сложно быть вампиром со стойкими убеждениями в чём-либо. Такие не выживают.       Помолчали немного. Обстановка была тихой и спокойной.       — Приютишь меня? Ты один здесь, мы связаны белой кровью, а я с родителями посрался. Они меня не понимают, винят во всём не пойми что. И меня, и тебя тоже. А мне просто нравится и хочется, что в этом плохого? Я же не хочу ни убивать, ни мучить никого. Просто трахаться с молодыми стариками. Это прикольно же, интересно. И многие об этом пару раз в жизни думали. Вообще думаю, что через несколько лет всех вампиров разбирать будут, как горячие пирожки. А я сразу со своим буду.       — Предусмотрительный какой, — хмыкнул Мирон, нежно пропустив ему через чёлку пальцы. Слава лежал прикрыв глаза с кроткой улыбкой, наслаждаясь массажем головы. Сердце билось в спокойном ритме, пульс тоже нормализовался. — Могу приютить, только в школе опять скандал из-за этого будет. Нужно будет себя очень тихо вести.       — Я могу и тихо, чтобы не услышали, — хрюкнул Слава.       Мирон закатил глаза и ещё раз погладил его по волосам.       — Ты слишком хорни, Слава. Мне это нравится. Твои родители сильно против всего этого?       — У них есть моя сестра, которая пошла по верному пути. Хватит им и одного порядочного ребёнка, — усмехнулся Слава и пободался лбом о живот Мирона. — С живым вампиром прикольнее, чем с видео или фантазией. Мне нравится. Давай поспим? У тебя кровать есть?       — Разбудил в шесть утра, а сейчас хочет оккупировать мою кровать, — пробормотал Мирон, приподнимая его голову, чтобы встать. — Пошли.