полъти

«мать говорит христу: ты мой сын или мой бог?»

белые ночи и белое вино разного цвета. чуя скрашивает белые простыни ожиданием праздника, но в полуночи получает только горький вкус полыни на кончике языка. у дазая красные глаза, но красное вино отдает терпкостью, а чужие ресницы — солью и полынью, знакомой горечью. дазай никогда не видел океана, но чуя верит, что в прошлой жизни он был морским волком, дремавшим в руках афродиты. капитан погибает вместе с судном. дазай вместе с судном не то контрастирует, не то сливается, черный костюм слепит своей яркостью, как блик катаны из-под языка крови. главы мафии преклоняют свои головы, пока дазай, будто наследный принц, восходит вместе с солнцем на трон, и солнце тухнет, сдаваясь под его осмиевым взглядом. не боясь солнечного удара, чуя снимает шляпу. чуть позднее, стоя под липким дождем, коё говорит, что восхождение дазая похоже на взрыв сверхновой, если этой сверхновой было бы солнце. что чуе следует держать ухо востро, потому что на нового правителя непременно будут нацелены копья всего мира. что чуе, на самом деле, не стоит волноваться: дазай позаботится о них всех. новый карминовый лак на её ногтях ложится лужами. в суматохе носящихся дел чуя забывает о главном: июнь проносится перед лицом кровавой молнией, синильные тени под глазами дазая говорят о бессонных ночах. вместо подарка на день рождения дазай получает трупы сорока подчинённых, и чуя впервые за полгода закуривает сигарету. дазай смотрит на него с непониманием. они не ругаются в тот день (чуя ловит стрекозу лёгкого разочарования, будто эпоха только что была передана анафеме), но дазай смотрит в упор слишком долго, и взгляд в этот раз оказывается настолько нечитаемым, что чуя, не выдержав, закапывает сигарету в пепле и уходит. никогда до этого не пасовав. они не думают друг о друге, не занимают ночи, не делят дни: слишком много работы у двух взрослых людей, чтобы кружевами рассыпать свои светлые побуждения. только однажды, когда во время очередной командировки в кавасаки чуя не может заснуть, память подкидывает в затлевшее сердце яркие картинки их общей молодости, металлической и жаркой, как кровь в полдневный зной. и чуя вспоминает, как дешёвое вино вяжет на языке и бьёт в голову; как блестят чужие глаза и губы, горят щёки от ударившего в кровь алкоголя; как скрипит и прогибается кровать. ничего слишком глубоко застревает в памяти, забивается под кожу ощущениями, витает в воздухе, чтобы его можно было проигнорировать. чуя не может. дазай в мыслях — молодой и чистый, играющий в власть. и это невольно толкает на рефлексию, голубое свечение и ледяную воду, но чуе думать — некогда, некогда прыгать в прорубь, пытаясь вытащить и откачать тлеющий уголёк прошлого. хоронить воспоминания тяжелее, чем тела, чуя знает не понаслышке. а потом дазай теряется в каменных колоннах, золотых простынях и пистолетах, не показывается даже в воскресные выходные, на новый год, на пасху. чуя забывает его лицо, забывает голос, и этого почти достаточно, чтобы сделать из человека идола или демона, вот только ацуши, стоящий рядом, всё никак не может определиться с показаниями. чую назначают главой ровно через девять месяцев. день в день. февраль моросит снегом и помехами в рации, небо заливается вольфрамовой плёнкой. дазай в окружении охраны такой тонкий, как догоревшая до основания спичка. вдалеке гулко звучит колокол, перебивая речь секретарей на полуслоги. дазай отвечает мимикой, пока чуя мимикрирует под обстановку, держит цветки полыни крепко в руках. февраль застывает на языке, как мороз приковывает к металлу — резко и больно. дазай рапортует топором палача, ни одного лишнего слова. и коё, ждавшая этого дня больше, чем рождения ребёнка, складывает брови соболезненным жестом. потом чуя долго думает, что значит быть главным, но мысли, как карточки на неровном столе, не складываются в чёткий дом. февраль кружит едва заметными снежинками, растворяясь в обожжённых волосах и на чёрствой коже. чуя путается в показаниях, открывает не те ящики необходимых фраз. но брать слово назад — не его привычка. воскресное утро вязко и тихо, туман золотом стелется по чёрно-атлантовой мостовой. воздух — колокольчик на ветру. — дазай! дазай оборачивается солнечным затмением через плечо, его глаза тихие и полные, чёрное пальто огромным крылом обнимает спину. чуя мнет шляпу меж пальцами, выдерживает испытание тишиной. — год прошёл, а я до сих пор не понимаю, как к тебе относится. дазай впервые за долгие годы улыбается. — ничего не изменилось, чуя.