Flashbacks of our memories

Зима в этом году совсем суровая. Снег все метёт и метёт, не утихая. И мороз такой, что без теплой шубы и шапки не выйдешь. А если на ноги не надеть теплые валенки, то точно отморозишь и больше не сможешь ходить. Саша не боялся ни метели ни мороза. Ему даже нравилась зима. Его творческая душа в полной мере могла оценить ту красоту, что создавали сосульки на деревьях, больше похожие на сережки вельможных дам. Те пейзажи из чёрно-белых цветов, что гармонично создавались за окном. Ему очень нравилось гулять по улице и смотреть на деревья, облепленные пышными шапками снега, и сияние, что создавали отблески солнца на снегу. Раньше ему казалось, что снег - это стружка серебра. Уж больно похоже они блестят на свету. Но Миша, когда он рассказал ему, лишь назвал его глупым. Он объяснил, что снег - это замерзшая вода, что падает с неба. А когда приходит тепло, она растает и потечет по земле ручейками воды. А потом солнце вновь нагреет эту воду и она паром уйдет в облака, что потом опять пустят на землю дождь или снег. Москва всегда был прекрасным рассказчиком. И о снеге он рассказывал так, что Саша все понял сразу и мог тогда только восторженно слушать. Казалось, что Миша мудрец, что знает все тайны мира. Да и сейчас так кажется. Ведь что ни спроси - все он знает и на все найдет ответ. Казалось нет ничего в этом мире, о чем не ведал бы Москва. И это восхищало Петербург больше, чем героическое прошлое бывшей столицы. Воспоминания о Мише заставили приуныть Сашу. Зима в этом году печалила его только одним: он не мог встретиться со своей любовью. Москва должен был еще неделю назад прибыть к нему в загородный дом. Они не виделись больше двух месяцев и это еще больше печалило влюбленное сердце Александра. Ведь только год прошел, как они смогли разобраться в своих чувствах друг к другу и признаться. Душа требовала больше встреч с милым, сердце абсолютно ее поддерживало, но это не представлялось возможным. Они оба были слишком заняты для того, чтобы видеться чаще. Но как же хотелось каждый день видеть улыбку Миши, касаться его солнечных волос, смотреть в его прекрасные глаза. Хотелось большего, чем было сейчас. Но нельзя. Невозможно. Миша занят своими делами. А ему, как столице, приходилось делать столько всего, что едва находилось свободное время для чтения новых книг. Ах, как же ему нравятся произведения Пушкина. А книги Достоевского он готов перечитывать постоянно. История о Анне Карениной тронула его до самой глубины души. Он будто пережил всю ее жизнь вместе с ней! И как же хотелось этим всем поделиться с Мишей. Рассказать о персонажах, посетовать на смерти великолепных поэтов и услышать мнение Миши. Как же он ждал этого! И вот, когда они оба уже, наконец, смогли выкроить время для личной встречи, против них выступила погода. И теперь Саше приходится уже на целую неделю дольше ждать Москву, чтобы иметь возможность хотя бы обнять его! Сердце вдруг пустилось галопом, а щеки затопило смущением. Вспомнились жаркие объятия Москвы, его горячие губы и жадные прикосновения к телу. Ох, как же ему хотелось не только обнять, но и сделать еще очень много других вещей. Смущающих, развратных, но таких приятных. Но врожденная стыдливость не давала вести себя столь раскрепощенно. Вдруг шум на улице отвлек Петербург от его мыслей. Может это Миша! Выбежав из комнаты, он побежал к двери, чтобы проверить, правдивы ли его догадки. Пусть это будет он! Пожалуйста! Выбежав на улицу в одних штанах и рубахе, Саша едва не закричал от расцветшего в его душе счастья. Это Миша! Это действительно он! Он приехал. А Москва, выскочив из саней, на которых и добирался к дому Петербурга, со всей возможной скоростью бежал к двери. Он ждал этой встречи не меньше Петербурга, и едва мог дотерпеть до момента, когда, наконец, добрался к месту встречи. Заприметив Сашу, одетого не по погоде, он ускорился еще сильнее. Вот ведь дурак, простудится же! А тот, совсем обезумел от радости. Бросился навстречу любимому, позабыв и о том, что легко одет и что совершенно забыл обуться. Спустя несколько мгновений, поймав, наконец, в свои объятия счастливо смеющегося мальчика, Москва позволил себе немного забыться. Он счастлив. Он рядом с тем кого любит и кто любит его. А Петербург переполняла радость. Он не мог перестать улыбаться и все крепче обнимать своего Мишу. Он приехал. Он здесь. Наконец, Московский вспомнил, что он все же старше и должен позаботиться об этой глупой ненаглядной столице. Ведь кто кроме него. – Почему босиком выскочил? И в одной рубашке? Совсем дурак? Замёрзнешь ведь! Но Саша только пуще прежнего засмеялся. – Как же я могу замерзнуть? Ведь ты же тут. С тобой ни холод, ни зной мне не страшны. Москва позволил себе забыться еще на один миг. Кто бы мог подумать, что он найдёт свою отдушину в этом глупом, немного наивном мальчике, любящем сладости, поэзию и его, Москву. Москва нежно улыбнулся. – Глупый. – тихо сказал он и, подхватив Сашу на руки, понес его в дом. Простудится же.

***

Открыв глаза, он первым делом почувствовал дрожь в теле. Опять замерз. Зима в этом году совсем суровая. Люди так и падают замертво, обессилев от голода и холодов. Сколько тел уже лежит на улицах, заледеневших? Хрусталики, казалось, были везде. Так их люди прозвали. Померзшие и окоченевшие трупы, которые редко убирали. У некоторых даже сил не было чтобы встать с кровати, что уж говорить о том, чтобы убрать мертвые тела. Дрожь снова сотрясла его с ног до головы. Хриплый кашель вырвался изо рта, но тут же оборвался обрывистыми хрипами. Холодный воздух, попав внутрь, будто слепил легкие не давая вдохнуть. Наконец, отдышавшись, он начал шевелиться, пытаясь встать с кровати. Правда, дело шло медленно из-за слабости от недоедания и холода. Но нужно было согреться. Дойти до книжной полки, взять один из томов Пушкина а может даже Достоевского. Или Гоголя. Где-то лежал том Мертвых душ. Будет иронично, если он предаст первый том той же судьбе, которой подвергся второй. Николаю бы понравилось, если бы он узнал о его идее. Даже помог бы сжечь. Но сегодня был черед потрёпанного томика "Войны и мира". Тоже достаточно поэтично. Во время войны он будет сжигать книгу со столь подходящим названием. Руки, пока он нес книгу к буржуйке, заметно подрагивали. Слабость была столь сильной, что руки не могли выдержать даже такого веса. Но он упрямо дошел до табуретки и, присев, открыл книгу. Наступал самый сложный этап. Каждый раз его чувствительная душа рыдала, провожая книги в последний путь. Глаза выхватывали строки из книг, а в мыслях возрождались воспоминания. Когда он прочитал это в первый раз. Кто подарил книгу или может он сам ее купил. Какие эмоции она вызывала. Но руки немилосердно вырывали первый лист. Хотя дрожь их выдавала то, что не столь они бесчувственны к этому варварскому отношению к произведению искусства. Но согреться было нужно. И как бы не дрожали руки и не стенала душа, но он продолжал вырывать страницу за страницей. И в последнее время он даже был благодарен своему ухудшающемуся зрению. Оно помогало не замечать строчки со словами. Можно было представить, что это самое гнусное произведение, которое он читал, и его даже не жалко сжечь. Думать о том, что это одна из самых любимых книг не хотелось. Наконец, растопив огонь, он протягивал то одну то другую руку к огню, согревая. А это даже красиво. То, как горят листы бумаги. Скручиваются, желтеют. Потом берутся коричневыми пятнами, будто кто на них пролил краску. И наконец листы чернеют, умирая и унося с собой память о произведении. Слова на бумаге держатся до последнего. Когда его зрение ещё не стало настолько ужасным, он даже заметил, что на почерневших листах которые от огня вот-вот обратятся в пепел, можна разглядеть призраки напечатанных слов. Книги не давали достаточно тепла да и жечь их надо было экономно. Неизвестно, сколько продлится зима. Возможно, она станет еще более суровой. А тепло нужно больше всего. Хоть и столь мизерное. И все же, получив даже настолько малую долю жара, мозг перестал думать только о первоочередных потребностях. Поэтому ему вспомнился сон. Видение, пришедшее напомнить ему о счастливом, беззаботном прошлом. Когда он был еще столь юн и наивен. Не пережил революцию и войну. Не голодал и не страдал от холода и болезни. Не познал горя и знал лишь счастье и победы. Отвернувшись от созерцания огня, он посмотрел в окно. Опять снег. А так хотелось отвлечься от прошлого в пейзажах за окном. Хотя, может и к лучшему, что снег. Он не увидит, насколько помертвел его город. Не увидит хрусталиков и полуживых голодных людей, готовящихся к ним присоединиться. Интересно, что сейчас делает Миша? Москва ведь еще не сдалась? Последнее что он слышал: Смоленск ведет битву с Берлином, но проигрывает. Но он ведь не мог проиграть. Он ведь опекает Москву, как сына. Не мог же Смоленск допустить, чтобы фашисты добрались до столицы. Или мог? Нет, не смей так думать! Но если Москва смогла отстоять себя, то почему они не помогут им? Почему Миша не идет, чтобы освободить его? Его что-то задержало? Он понимал, что у столицы в войну и без него много задач, которые нужно выполнить в первую очередь. Но ведь Миша же не забыл о нем? Он же не бросит его? Он же освободит его? Снова вспомнился сон. Может, это был знак? Кто-то хотел показать, что Миша все же придет к нему? Мог ли это быть Бог? Миша часто рассказывал о нем. Говорил, что искал в нем утешение. Он часто говорил с Богом, молился, тайком сжимая крестик. Мог ли он помолится Богу, чтобы тот послал ему это сон? Мог ли Миша так пытаться общаться с ним? "Боже, если это так, если мы действительно можем общаться с твоей помощью, то прошу, не сочти за оскорбление передать Мише, что я жду его. Ты слышишь? Я жду тебя, Миш. Я верю, что ты не сдашься, что найдешь выход. Ты ведь сильный. А я буду держаться ради тебя. И ждать. Я обязательно выживу и дождусь тебя, слышишь? Я дождусь тебя." – Я дождусь тебя. – Прошептали слабо обветренные губы в пустоту. А за окном на улицах блокадного Ленинграда все усиливалась метель, укрывая хрусталики плотным одеялом в надежде согреть.