i had too stricken a heart

— Ты меня стыдишься? — спрашивает Тэхён, глядя в спину Чонгуку, который что-то живо перемешивает в сковороде. Рука, сжимающая кухонную лопатку, замирает, а плечи, спрятанные под очерчивающей мышцы футболкой, напрягаются. Пахнет яичницей и беконом. — Что? У Чонгука широко распахнутые тёмные глаза. Такое детское выражение лица, когда рот слегка приоткрыт, а лёгкий испуг заставляет приподнять брови... — Ты меня стыдишься? — повторяет вопрос Тэхён, начиная играться со своими пальцами. И зачем он только это начал? Чонгук готовит им завтрак, на улице самое начало лета, мама пригласила их на ужин. Они встречаются уже полгода и за эти полгода Тэхён почувствовал, что значит быть любимым. Наверное, и родители это почувствовали, раз смирились с ориентацией непутёвого сына и приняли Чонгука в семью. Тэхён не хочет об этом думать, но настырные мысли всё равно противно снуют в голове, заставляя задумываться о том, что Чон был бы им гораздо лучшим сыном. Более успешным, более популярным, более общительным. Нормальным. Тэхён же никогда нормальным не был. Всегда был с придурью. То воображаемого друга себе выдумал и общался с ним до четырнадцати лет. То платья мамины примерял. То заявил, что ни в какой колледж не пойдёт. Менял одну работу на другую, нигде надолго не задерживаясь. Мальчиков любил. Любит. Чонгука любит. И тот его, вроде бы, тоже. Сколько раз говорил? Десять? Двадцать? А поверить всё никак не выходит. Если любит, то чего ж тогда никуда с собой не берёт? Чего с друзьями не знакомит? Чего своим родителям не представит? У Тэхёна возникает такое чувство, что он вроде переходного этапа. Что-то нужное для развлечения. Несерьёзное, а оттого — неважное. У него жжёт глаза, но он сдерживается, стискивая пальцы и принимаясь теребить старый заусенец. Чонгук смотрит на него так, будто видит впервые. — У тебя подгорает, — говорит Тэхён, кивая на сковороду, а потом горько смеётся, осознавая, как метко сказал. А пока смеётся, сердце собирается выпрыгнуть из груди, потому что Чонгук выключает конфорку, зашагав вон из кухни. Тэхёна уже бросали. Один раз перед Рождеством, ещё один раз — на День всех влюблённых. И как обычно, на словах, причина была не в нём. Но Тэхён знает, что в этом-то и было дело. — Сейчас бросишь меня? — вскидывает он голову, когда Чонгук возвращается, замирая напротив. Кажется, он очень сердится, желваки на скулах так и ходят ходуном. — Вот, — бряцает коробочкой о стол. — Хотел всё сделать как-то по-особенному. Тэхён переводит взгляд на чёрный бархат, быстро облизывая губы. Чонгук его подбородок ловит, заставляет вскинуть голову и встретиться глазами. — Я жениться на тебе хочу, — говорит, метая взглядом молнии. Тэхён слюну в горло проталкивает, перехватывая чужое запястье, взгляд опуская. — Прятаться будем? — Вот придурок, — ругается Чонгук, запуская пальцы в тэхёновы курчавые волосы. — Такой придурок, что показаться со мной стыдно? — Боже, — вздыхает Чон, наклоняясь, чтобы просунуть руки под чужие подмышки. Тэхён сопротивляется, но когда это он был сильнее своего парня? Только бурчит себе что-то под нос, поморщившись, когда задница встречается со столешницей. Чонгук его как пушинку перемещает, обхватывает лицо ладонями, берясь рассматривать с самым серьёзным видом. Тэхён губы поджимает, стремясь от его взгляда улизнуть, но Чонгук не даёт, прищурившись и крепко стиснув пальцы. — Сам знаешь, родители сейчас в Индии. Вот как приедут, так я тебя сразу под белы рученьки к ним и потащу. Отвертеться не получится, это сейчас ты можешь что-то себе выдумывать. Страдать нравится? Мазохист? Не замечал в тебе этого. — Да пошёл ты! — Значит, буду лечить. Тэхён пинается, заезжая Чонгуку в коленку. Тот шипит, оскалившись и, в отместку, целует жёстко, до стука зубов. Тэхён ворчит что-то невразумительное, вцепившись в его спину. Но потом размыкает губы, позволяя чужому языку пробраться в свой рот. — Весь ты, — задыхаясь и прижавшись носом к тэхёновой щеке, говорит Чонгук. — И есть моя жизнь. Я только с тобой и общаюсь, не замечал разве? Ты себя мучишь и мне делаешь больно. Бросить тебя? Да ни за что. Тэхён виснет в его руках, ногами обхватывая торс. Из носа сопли начинают течь, он им шмыгает, сдерживая себя от того, чтобы не зареветь. — Ну всё, всё, медвежонок. — Не называй меня так. — Как, медвежонок? — Терпеть не могу твои шуточки, — бурчит Тэхён, а потом начинает кряхтеть, потому что Чонгук явно желает его раздавить, сжимая объятия. — А меня любишь? Тэхён вздыхает, заелозив задницей. Столешница довольно неприятно впилась в бёдра, но разве он сможет заставить себя выбраться из кольца чужих рук? — Хм. — Хм? Серьёзно? — фырчит Чонгук. — Медвежонок, это не ответ. Тэхён усмехается, когда Чон отрывается от него, чтобы начать канючить с этой своей милой моськой. И что он, и правда, себе надумал? Дурак, боже. — Люблю, — говорит. — Но на выходные мы устраиваем пикник. Приглашены будут все. — Что, все-все, медвежонок? Тэхён кивает, делая задумчивое лицо. А приглашать-то никого и не хочется. Зачем им кто-то ещё? Чонгук награждает его быстрым поцелуем, перемещаясь к плите. Судя по бурчанию — завтрак испорчен. Тэхён улыбается, потянувшись к коробочке. — Эй?! И как это понимать?! — восклицает он. Коробочка-то пустая. — Не успел ещё выбрать, — подмигивает Чонгук, рассмеявшись, когда Тэхён обижено надувает щёки. — Выберем вместе.