Куратор

      - Да сколько можно уже ждать-то? Мне обещали, что рассмотрение моего вопроса займет максимум месяц! А что мы имеем на данный момент – я уже без малого год обиваю здешние пороги, и вместо разрешения проблем только углубляюсь в них все больше и больше! – молодой мужчина стоял напротив стойки администратора и тщетно пытался рассмотреть в глазах сидящей за этой самой стойкой женщины хоть немного понимания или сочувствия. – А вы мне, прекрасно зная мою ситуацию, говорите, что…       - Что необходимо еще немного подождать, мистер… Герхнер. Ввиду чрезвычайных обстоятельств, ваш личный куратор не может в данный момент всецело заняться вашим вопросом. Однако, как только он освободится…       - То непременно уделит мне столько времени, сколько потребуется для решения моей проблемы. Да-да, это я уже слышу не в первый раз. – мужчина провел рукой по густым, спутавшимся черным волосам на голове, и обессиленно уронил руку вниз. – Знаете, у меня уже нет сил, чтобы злится, я уже столько жду, столько слышу одно и то же.. Я перегорел знаете?       Сидевшая за стойкой администратора женщина лишь пожала плечами, и мистер Гархнер наконец уловил в ее взгляде эмоции. Однако, то были вовсе не те эмоции, которые он жаждал увидеть, чтобы утонуть в них и наконец излить душу хоть какому-нибудь понимающему человеку, найти поддержку… Нет, вместо этого он увидел лишь банально «Не мои проблемы, я всего лишь рядовой сотрудник». Что же, оставалось лишь ждать. Гархнер развернулся и молча побрел от стойки прямиком в огромный зал - зал ожидания. В нем было достаточно большое количество людей, и они постоянно перемещались. Кто-то уходил, кто-то приходил. Некоторые, как казалось, и вовсе не покидали этих стен.       Эмоции у людей тоже были разные, как и все люди, собственно. Вот какой-то пожилой мужчина, размеренно расхаживая туда-сюда мимо такой же пожилой дамы, пытался ей что-то объяснить спокойным, сиплым голосом, на что в ответ получал беспокойное, истеричное, дробленое, словно пульс плохого бегуна, брюзжание старушки. А вот, на скамейке у стены, сидела девушка азиатской внешности, обнимающая лакированную скрипку, словно то было дитя, нуждающееся в защите от невообразимо коварных и жестоких условий внешней среды. Взгляд девушки, при этом был настолько пустой, что казался нечеловеческим, искусственным. При этом лакированное покрытие скрипки отражало куда больше происходящего, переливаясь разными оттенками того неспокойного моря из людей, что бушевало вокруг… А здесь, в углу, демонстративно поставив ногу на цветочный горшок, один парень в военной форме что-то театрально и деланно рассказывал собравшейся вокруг небольшой группе зевак. Казалось, его жестикуляция настолько размашиста и быстра, что он вот-вот преодолеет сопротивление гравитации и улетит с места, будто какая-то птица.       Были и другие. Разные. Непохожие. Но в чем –то имеющие общую нить – в ожидании. У каждого человека, находившегося в этом зале была своя проблема, каждый хотел ее решить. Но у каждого это получалось по-разному, в зависимости от того, насколько добросовестным и исполнительным был лично закрепленный куратор.       Видимо, мистеру Гархнеру в этом плане повезло чуть меньше. Так он, по крайней мере думал, садясь на свободную скамейку у стены. Он устал. Ему надоела толчея и расспросы, которые, обычно, проходили здесь в центре зала. Где люди обменивались информацией, пытались что-то разузнать общими силами, завидовали тем, чьи проблемы уже были решены и поддерживали тех, чьи проблемы зависали в воздухе. Но то была не совсем та поддержка, которой искал Гархнер. Ему нужно было настоящее, неподдельное сочувствие, а не очередное «досадно, конечно, но здесь ничего не остается, как ждать. Тут та еще лотерея, брат, кому как повезет. Чертова бюрократия здесь, видимо, царствует как нигде больше».       Погруженный в собственные размышления, он не заметил, как к нему на скамейку подсела женщина.       - У вас красный билет, верно?       Встрепенувшись, Гархнер повернул голову налево и увидел перед собой женщину. Ей было лет тридцать пять – сорок на вид. Она была очень ухожена, с миловидными чертами лица, но в весьма неброской, для такой симпатичной внешности, одеждой: серые брюки и потасканный серый свитер с большим воротом.       - Я говор, у вас тоже красный билет, так? – повторила она свой вопрос.       - А, гхм.. да, простите – Гархнер прокашлялся и вытащил из нагрудного кармана пиджака тот самый красный билет. – Верно. «Группа случаев, связанных с проблемами физического и психического благополучия. Категория 2А». Все так.       - Ну, наконец-то, я просто видела, как вы размахивали своим билетом у стойки администратора, и по вашей жестикуляции поняла, что вы здесь уже давненько и никто вас еще не пригласил. Просто у меня такой же билет и мне хотелось бы ожидать с кем-то со схожими проблемами, если вы понимаете… Меня, кстати, зовут Филиция Милл. – она протянула мужчине руку.       - Гархнер. Томас Гархнер. – представившись, они пожали руки друг-другу и, развернувшись лицами в зал, сидели так несколько минут молча.       Филиция прокручивала в своей голове варианты того, как теперь продолжать диалог и не слишком ли навязчива он была и будет.       Томас просто смотрел сквозь снующих туда-сюда по залу людей и не думал ни о чем. Его голова сейчас была подобна брошенному храму: отголоски чего-то великого еще были видны на утративших свою былую яркость и великолепие фресках, но основная идея, основной посыл был уже безвозвратно утрачен.       - Так вот, - Филиция первой нарушила молчание спустя еще несколько минут, снова заставив Томаса дернуться, - просто в пункте выдачи ни у людей до меня в очереди, ни у людей после, не было красных билетов… Желтые, зеленые, у некоторых вообще – черные, представляете?! Но ни одного красного. Поэтому я отправилась в зал ожидания, чтобы найти кого-то с похожей проблемой.       - Зачем? - Томас опустил взгляд и стал рассматривать собственные ботинки. Они так были похожи на него самого, вроде бы еще не старые, но уже изрядно потасканные, что создавало ощущение грядущей отправки в мусорный бак. Путешествие в один конец. Если только какой-нибудь бездомный не отроет их в куче мусора и не вдохнет в них новую жизнь, дав шанс на перерождение. Если в мире ботинок вообще есть такое понятие, как перерождение…       - Просто я здесь впервые и хотела бы, чтобы кто-нибудь мне рассказал, как тут что устроено.       - Здесь все впервые, а те, кто уже находятся здесь во второй раз или больше, понимают в разы меньше, чем мы с вами.       - Так вы тоже здесь в первый раз? – глаза у Филиции загорелись. – Ну, значит, если вы, конечно, не против, мы будем разбираться с вами вместе. – Она мило улыбнулась Томасу, и в его груди что-то щелкнуло: может, это та самая поддержка, которой он искал? Может это именно то, что поможет ему продержаться еще немного, чтобы окончательно не сойти с ума?       -Нет, не против. Только я, наверное, вряд ли чем-то вам помогу. Я пытаюсь закрыть свой вопрос уже третий месяц, однако, каждый раз мне говорят одно и тоже: «Ваш куратор сейчас не может вас принят по обстоятельствам, которые мы не можем вам озвучить, но которые чертовски важные, чтобы каждый раз переносить встречу на все большее и большее время». Это если в вольном пересказе и совсем кратко.       - Ужас. – лицо Филиции перестало сиять и приняло такой же серый оттенок, как и ее свитер. – Целый год? И никаких результатов? У меня нет столько времени, моя проблема…       - Я тоже думал, что у меня нет такого объема времени. – перебил Филицию Томас. – Однако, как видите, я пытаюсь все решить уже очень давно. Время, такое чувство, будто знает об этом, и просто на просто остановилось. Именно для меня. Именно тогда, когда я не хотел этого больше всего. По началу это кажется абсурдным, это бесит и вызывает разные, но при этом одинаково неприятные эмоции, что в какой-то момент ты просто опускаешь руки и привыкаешь к тому, что слово «ждать» становится самым популярным в лексиконе твоего подсознания.       - Какой ужас… - Филиция посерела еще больше. Еще немного, и ее лицо вообще потеряет всякие краски. – Я… мне нельзя так долго, я же … Может обратиться в регистратуру и …       - Нет смысла. Я перепробовал все: обращаться в регистратуру, уточнять о переносах, менять куратора, просить перевода, требовал встречи с начальством. Я даже, будь оно все неладно, предлагал поменяться билетами, однако это вообще невозможно здесь реализовать. Тех, кто готов предоставить свое место в очереди – единицы, и даже при успешном обмене к тебе через какое-то время подходят люди в рубашках и галстуках и вежливо просят обменять билет назад. Ссылаются они при этом на то, что билет должен быть у каждого свой, иначе наступит такой хаос, который застопорит работу абсолютно всех ведомств. И если попытаться выкинуть нечто подобное еще раз, то билет изымут и поставят отметку на личных данных о том, что в данном бюро ты больше никакой помощи не получишь. Такие дела.       Филиция уставилась куда-то в сторону. Она молчала, но дрожащие губы все прекрасно говорили сами за себя. В какой-то момент времени Томас вспомнил, что был таким же буквально недавно, однако рядом не было никого, кто мог бы поддержать. Мысль экспрессом пронеслась в его голове: интересно получается – искал поддержки со стороны, а в итоге нашел ее в том, чтобы самом оказать помощь ближнему. Странная эта штука – эмоции. Легонько приобняв Филицию за плечи, он повернул ее к себе и, заглянув в глаза, произнес:       - Я прекрасно понимаю, каково вам сейчас. Однако, без толку проявлять какое-то беспокойство и паниковать. Это здесь ничего не решает. Все, что вы можете сейчас сделать полезного, это максимально отключить мозг и просто превратить все сове естество в ожидание. И все.       - Говорите точно так, как та женщина, с которой вы разговаривали у стойки. Какой-то диссонас, получается.       - Может и получается, однако от нас здесь мало что зависит. И видя ваше беспокойство, я понял то, что раз мы ни на что тут не влияем, то и смысла переживать нет. Рано или поздно нас примут и все решат. Рано или поздно, но не никогда. Иначе в чем смысла всего этого – Томас кивком указал на всех людей, снующих по залу и сидящих на таких же лавочках у стены, как и они с Филицией. – Нужно просто сидеть и смиренно ждать, пока в динамике не прозвучит группа билета и имя того, кто является его хозяином. И если это будет ваше имя – вы пойдете туда, где вам помогут. Если нет - будите ждать. Это очевидно и просто, но мозг отказывается это принимать. Мой отказывался так уж точно. Просто я думал, что вижу себя со стороны, но оказывается, все это время я ничего не видел Абсолютно. Я был слишком погружен в размышления, и пытался лишь как-то оправдать бездействие, творящееся со мной, путем выдумок и прочих действий. Однако теперь понял, что все это действительно не имеет никакого смысла. Я ни на что не влияю, лишь трачу энергию и эмоционально выгораю.       Я видел сегодня какого-то парня в форме солдата, который очень оживленно что-то рассказывал другим. Видел двух девушек, игравших в города. Видел парочку влюбленных, которые, прислонившись друг к другу, мирно посапывали в углу зала. Видел даже какого-то мужчину, ритмично отплясывающего какой-то танец под аккомпанемент из аплодисментов и насвистывания. Все они смирились и просто ждут, тратя время не на пустую беготню, панику и разборки, а на дела, которые позволяют им не растерять то немногое, что осталось у них от позитивного мышления. Нам нужно делать тоже самое, я считаю.       - А вы пробовали? – лицо Филиции снова стало наполняться живыми красками. – Пробовали отвлечься и делать что-то другое?       - Нет. Хотя, по сути, можно сказать, что уже да – пробовал. Точнее пробую. Сейчас – с вами. Я разговариваю с вами, вещаю вам о каких-то высоких материях, хотя они никакие и не высокие вовсе. И знаете, мне становится легче. Не знаю, удалось ли мне поддержать вас, но вы меня, пускай и через позицию слушателя, поддержали очень даже не дурно.       - Я рада, что смогла помочь, Томас Гархнер. – женщина снова улыбнулась той милой улыбкой, которой одарила мужчину в самом начале их диалога. – И вы мне очень даже помогли. Я думаю, что на ваше мнение можно положиться, поскольку взгляд ваш в наши первые минуты встречи и взгляд нынешний различаются разительно.       - Да? И чем же?       - Прошлый ваш взгляд был взглядом человека отрешенного, потерявшего надежду. Нынешний же взгляд есть взгляд человека принявшего, понявшего и готового бороться дальше. Меня это тоже воодушевляет. Раз уж вы снова нашли в себе силы ожидать, потратив на это ожидание уйму времени до сего, то я, только что пришедшая, уж точно найду.       - Естественно, - Томас улыбнулся. Несколько неловко, неуклюже, но искренне и тепло. – К тому же, как показывает практика, здесь все настолько непредсказуемо, что тот, кто пришел первым не всегда первым попадает на прием. Над залом ожидания раздался предупредительный сигнал сирены.       - О, сейчас будут объявлять очередного счастливчика. – Томас прислонился к стене и с улыбкой, уже более осознанной и свободной, вновь обратился к Филиции. – Если это будете вы, я обещаю, что до того, как уйдете, я перед вами спляшу твист так, как никогда его не танцевал!       Прозвучал второй сигнал.       - С удовольствием бы на это посмотрела. Учитывая тот факт, что я являюсь профессиональным хореографом. – Филиция рассмеялась и, повернув голову в сторону рупора, висящего под потолком, добавила. – Хотя, это бы было слишком сказочно, если бы это была я: только пришла – и сразу же на прием!       - Дождемся последнего сигнала – узнаем.       Отгремела третья, заключительная сирена. Спустя несколько мгновений сухой женский голос, без капли каких-либо эмоций, зачитал список:       - Энрике Хорсар Серванос, категория билета – Б3, цвет – синий. Кабинет 219       - Прокопова Матильда Ивановна, категория билета В1, цвет – желтый. Кабинет 107       - Роберт Шрай, категория билета Б2, цвет – желтый. Кабинет 108.       -Томас Гархнер, категория билета А2, цвет – красный. Кабинет 75.       Филиция повернула голову в сторону своего нового знакомого:       - Что же, видимо танцевать твист придется мне?!       Однако, Томас этого не услышал. Ровно, как и не услышал того, что Филиция говорила после. Как не обратил внимания больше ни на что. Несколько секунд он сидел оцепенев, словно статуя – недвижно, даже не дышал. А затем, резко встав со скамьи побежал в сторону табло с информацией о том, где находятся нужные кабинеты. Филиция улетучилась из его головы так же быстро, как и разговоры о том, что есть ожидание и трата времени в этом микромире, которые он с философской миной всего несколько минут назад изрекал, словно профессор в каком-то престижном университете. Табло переливалось светодиодными буквами, указывающими дорогу:       «Кабинет № 61 – 80. Дверь 4, северная арка главного зала».       Вот он – путь к долгожданному решению! Путь к спасению. Зал ожидания казался куда большим, чем был на первый взгляд. Дверь за номером 4 открывалась так туго, словно с обратной стороны ее держало несколько человек. Коридор, в котором находился нужный Томасу кабинет казался бесконечным. Все двери были одинаковы, светы было катастрофически мало. Воздуха тоже. Томас задыхался, его сердце колотилось так, что вот-вот было готово выпрыгнуть из груди и самостоятельно продолжить забег, оставив безвольное тело валяться в пустом коридоре где-то позади.       Заветная дверь наконец-то нашлась, и состояние возбуждения сменилось тревогой и давящим страхом. Ритм сердца внезапно замедлился и стал похож на одинокие удары кузнечного молота по наковальне, символизирующие отчаянную попытку уходящего на пенсию кузнеца своими ослабевшими руками создать свой последний шедевр. Язык распух и намертво прилип к небу.       Кабинет 75. Табличка на двери не могла врать. Тряпичной от бессилия рукой Томас постучал в дверь и, повернув ручку, вошел внутрь кабинета.       - Можно? – голос предательски дрогнул. Хотелось зайти и с наигранной обидой и презрением произнести какую-нибудь фразу, которая бы задала тон всей беседе: куратор виноват и с него можно требовать. Но переиграть собственные эмоции не вышло.       - Конечно, проходите, присаживайтесь.       Томас вошел в кабинет: тот был практически стерильно чист. Интерьер был весьма скуден и, если выражаться прямо, странноват. Стены помещения обдавали холодной белизной. Окна не было, но на потолке висела небольшая лампа: горела она тускловато сама по себе, однако, при этом в кабинете было на удивление светло. Посреди стоял обычный письменный стол, с одной стороны которого был пустой стул, а по другую сторону сидел он – куратор.       Это был обычный мужчина средних лет, с небольшой залысиной на затылке. На его носу красовались очки в толстой оправе. Одет он был в белую рубашку с черным галстуком, остальной образ скрывал стол. Сидел мужчина ровно и, казалось, не то, чтобы даже не двигался, словно и не дышал вовсе. За спиной же куратора не было окна, били лишь большие круглые настенные часы. Весьма странные – таких Томас никогда не видел: обычной формы, но весьма необычного наполнения. Стрелок было не столько, как на обычных часах, а целых семь штук. При том, трое из них вращались в обратном направлении с разной скоростью.       - Интересные у вас часы, - незамедлительно отметил данную деталь Томас.       - Ну, скажем так, это – профессиональное оборудование. Используется только в нашей организации. И, если вы не против, раз уж вы начали разговор с часов, давайте вы все же присядете, и мы начнем работу. Сами понимаете – время.       Томас сел на стул. Ему жутко хотелось получить объяснения и касательно этих самых необычных часов, и касательно всей ситуации с его ожиданием, но он почему-то смолчал и покорно присел на предложенное ему место. Куратор выдвинул ящик стола, достал оттуда папку и положил на стол:       - Гархнер, Томас. 17 марта 1990 года рождения. Пенсильвания, Бетлехем. Верно?       - Да, все верно, мистер.. эм..       - Рафаэль, если вам угодно. Так будет проще.       - Мистер Рафаэль… - Томас будто посмаковал имя, весьма необычное. Или это не имя, а фамилия? Ведь не может же в такой организации быть допущена такая формальность в общении? В любом случае, он решил, что пора переходить в атаку. – В общем, перед началом нашего, эм.. разбирательства, я хотел бы спросить, почему так долго я ждал ответ ? Я прекрасно осведомлен тем, что были люди, обратившиеся к вам позже меня, но прошедшие процедуру гораздо раньше. Это, знаете ли, не очень справедливо по отношению к..       - Не вам решать, что здесь справедливо, а что нет, мистер Гархнер. – куратор открыл папку на одной из страниц и зачитал несколько строк. – здесь указано, что когда вам было 12 лет, вы утопили в озере двух щенят, это так?       -Что?! Как? Какое отношение.. Какое отношение это имеет к нынешнему делу и вообще – откуда у вас такая информация? – лицо Томаса моментально покрылось потом, возбуждение стало возрастать.       - Так да или нет? – куратор вовсе не выразил никаких эмоций. Словно каменное изваяние сидел он перед пришедшим к нему человеком, напоминая тому мифического Сфинкса, о котором Томас читал в книгах.       - Да, но тогда это было.. Я думал, что..       - Вы думали, что так будет лучше, потому как о них некому позаботится и они умрут с голоду, верно? Таковы были ваши мысли в том момент времени, так?       Паника начала нарастать сильнее: как? Откуда у них такие подробности? Кто мог передать такую информацию? Что делать дальше и насколько серьезно все сможет дойти? Перед Томасом сейчас было два пути развития событий: одна часть его умоляла все бросить и выбежать из кабинета, найти другого куратора, отсидеть в очереди хоть и в три, нет! в четыре раза дольше, чем сейчас, но только чтобы избежать этого странного допроса, бередившего давнишние события. Другая же половина говорила, что нужно пробиваться, что не он первый зашел в эту дверь и не он последний. Что, возможно, такова процедура и это какой-то хитрый тест, который нужно пройти перед тем, как здесь возьмутся за решение его проблемы. Нервно стуча пальцами по коленям, Томас решил принять правила игры, решив все же, что ждать в четыре раза дольше не лучший вариант:       - Я увидел их возле магазина комиксов, куда я шел за новым выпуском «Неупокоенного». Их было двое: оба были сероватые , с небольшими черными пятнами в разных частях тела. Они выскочили ко мне из-за мусорных баков, когда я подходил ко входу. Крохотные, на них были небольшие ошейники. Мне сразу вспомнился одна фраза, правда я позабыл тогда, где ее слышал, но суть была такова: «Мы в ответе за тех, кого приручили». И мне стало как-то обидно, что вот таких прекрасных ребят кто-то выбросил на помойку. Я тогда сразу же передумал идти в магазин и сгреб в охапку малышей. Им уже было несколько месяцев на вид. Я тогда еще сильно разозлился на девочку с брекетами и тугими косичками за спиной – такой образ бывшей хозяйки этих щенков мне нарисовался в голове сразу-же. Мне было все равно, кого обвинять в этом. Избалованная и нахальная, она выпросила у своих родителей щенят, а как надоела с ними играть, оставила их на крыльце у магазина, зная, что здесь их подберет кто-нибудь другой – такая гипотеза тогда родилась в моей голове. Вот я их и подобрал. Я несся домой со всех ног, уже перебирая варианты в голове, как я буду уговаривать мать оставить их дома. Однако, уговоры не подействовали…       Она сказала, что мы можем оставить только одного, что от другого нужно избавиться, так как две собаки, в перспективе, большая ответственность и траты.. Я сидел с ними на лужайке за домом и пытался принять решение, кого оставить, а кого – выбросить на помойку снова. И я не смог выбрать. Я видел в их глазах одинаково-равное желание стать моими новыми друзьями. И мне также не хотелось их разлучать – было прекрасно видно, что они из одного помета и были родными друг другу.. И тогда..       - Тогда вы положили их в мешок, перевязав его тугой бечевкой, и отнесли за три квартала от дома, к месту, где под дорожным мостом текла небольшая река. Вы сбросили их вниз, размышляя о том, что несправедливо брать одного и не брать другого, но и оставлять кого-то на голодную смерть вам тоже не хотелось.       - Все верно.. – Томас уже не так сильно удивился поразительной точности воспроизведенных личных воспоминаний.       - При этом, - куратор продолжил, - тогда вам в голову не пришло мыслей о том, что их можно сдать в приют для бездомных животных. Вам не пришло в голову идеи отдать второго щенка кому-то еще, подав объявление. Вы не попытались найти им хозяев, которые могли бы забрать их вдвоем. К тому же, вряд ли вы тогда знали, что эти щенки вовсе не были бесхозно брошены, они ждали своего хозяина, Марко Луфи, мальчика 9 лет из дома напротив магазина, который их выгуливал, но тяга к комиксам оказалась немного сильнее. Он, решив, что ничего с ними не произойдет за одну минутку, пока он забежит и спросит у кассира, не пришел ли новый выпуск его любимого комикса – «Человека-кляксы из Аляски».       - Поразительно, но.. Да откуда у меня тогда вообще могли быть такие мысли?! Я расстроился, все колотилось внутри, я просто…       - Вы просто захотели обладать ими. Захотели забрать их себе, потому что давно мечтали о щенке или котенке. А тут такой удобный случай. Но в этом суть, ведь так. Почему, получив отказ от родителей, вы сделали то, что сделали?       - Я.. Я же сказал, мне было жалко и ..       - Вы знаете ответ, Томас, и я хочу его услышать. – Куратор изменил манеру речи. В голосе его появились какие-то приказные, суровые нотки. Так обычно говорит отец с непутевым сыном, совершившим в своей жизни первую серьезную глупость.       - Не понимаю, о чем вы. – Томас нервно поерзал на стуле. – Я же рассказал все, как было!       - Как было, но не о собственных желаниях тогда. – Куратор сверкнул глазами и Томаса пробрал озноб. Настроение в комнате резко изменилось. Он уже не чувствовал себя на приеме у специалиста, помогающему людям решать их проблемы. Он чувствовал себя на допросе, на пытке муками прошлого. Все его воспоминания лежали в папке, раскрытой перед Куратором. Все чувства и эмоции были досконально задокументированы и озвучены. Словно всю жизнь за ним наблюдали, фиксировали каждый шаг. В горле мгновенно пересохло, вместо слов вырывался лишь хрип. Сердце начало бешено колотиться: что делать? Какого ответа от него ждут? Как это все повлияет на дальнейшую его судьбу?       Молчание вновь прервал куратор:       - Что же, раз вы сами не хотите озвучить те мысли, я озвучу их за вас. И если я солгу, вы напишите на меня жалобу, вам выдадут нового специалиста, и к тому же, предоставят приличную компенсацию. Но если я скажу правду, вы согласитесь с ней и мы, в зависимости от вашей готовности, продолжим работу. Так? Томас просто молча кивнул. Ему больше ничего не оставалось. Он словно прилип к стулу. Взгляд его замер на собственных пальцах, которые уже не отстукивали нервный ритм, а безвольно лежали на коленях. Они так побледнели, что больше походили на конечности мертвеца, нежели живого человека. Рафаэль перевернул очередной лист и продолжил:       - Пока вы сидели на лужайке, вы вспоминали слова матери. Вновь и вновь проигрывали вы эту пластинку, пытаясь найти аргументы на ее основные тезисы: за ними никто не будет смотреть; прокормить двух псов тяжело, а мы и так едва сводим концы с концами; их нужно постоянно выгуливать, мыть и ухаживать; они будут грызться и разворотят дом.       Но во всем этом хаосе постоянно маячила одна мысль, вы пытались ее отогнать, но она все настойчивее лезла в голову. То были слова отца, который принял во всем этом семейном совете лишь мимолетную роль. В момент вашего с мамой спора, он зашел к вам в комнату, поднял обоих щенят, осмотрел, и сказал:       «Кабеля, оба. Н-да, с такими точно сложновато найти общий язык. Их же придется кастрировать еще, а кастрированный кабель это уже не пес, это лишь пародия. Да и в целом мать права. И выбросить не выбросишь. В лучшем случае их кто-то прибьет, а в худшем – они наплодят кучу таких же бездомных.. Эх, что ж их просто-то никто не прибил сразу?». Сказав это он просто ушел в гостиную, смотреть телевизор. И вот эта мысль прилипла к вам и начала прорастать корнями в мозг. Однако, побеги ее были нездоровы, и, вместо определенных верных решений, она родила одно.       Вы никогда не видели смерти.       Вы хотели ее увидеть.       Многие мальчишки в классе хвастались тем, что они уже успели познакомится с этой дамой: кто-то убил нескольких воробьев из рогатки, кто-то видел, как на ярмарке рубили голову петуху, кто-то по дороге со школы в отцовском автомобиле был свидетелем того, как под колеса попадал опоссум. А один даже рассказывал, как ходил с дедушкой на охоту и лично застрелил небольшого зайца из ружья.       И вот – уникальная возможность. Предложение с выгодным курсом: два по цене одного, возможность увидеть, почувствовать смерть. Да и ребятам в школе можно будет поведать историю, лучше которой уж точно не будет. Никто еще не расправлялся с двумя щенками..       Тогда-то вы и все распланировали: нашли в чулане старый мешок и бечевку, сказали родителям, что отвезете щенков своим друзьям, может там кто-то их возьмет, забросили бедных животных в душное тканевое пространство и помчались стремглав к реке. Но всю дорогу, все то время, что вы стояли у перил и ждали, пока машин не будет совсем, чтобы вас никто не видел, вы пытались перебить трупное зловоние смерти убеждениями себя в том, что делаете благое дело. Что так вы избавляете этих созданий божьих от мучений.       А потом ваши руки разжались. Лишь несколько мгновений длился полет мешка. Лишь несколько мгновений вы слышали испуганный скулеж. А потом был всплеск. И вас вырвало. Руки бешено тряслись, голова кружилось и на вас нахлынули мысли темные и печальные. Мысли, которые грызли вас еще несколько лет. Вы не рассказали об этом родителям. Вы соврали им, что отдали щенков школьному приятелю и просто сильно расстроены фактом того, что не получилось оставить их у себя. Вы никому не похвастались в школе, т.к. понимали, что данный поступок не вознесет вас в круге сверстников.       И теперь вы здесь, передо мною, говорите о справедливости, хотя сами совсем не понимаете, что это такое. Даже сейчас ваши мысли относительно этого понятия спутаны. Вы убеждали девушку в зале ожидания о важности принятия и терпения, но сами таковыми качествами не обладаете вовсе. Вы лишь грамотно все рассказали ей в теории, которую сами не перенесли на практику. И ваши притязания на справедливость в отношении вас строятся лишь на сухих фактах вашего дела. Куратор закрыл папку, при этом, нарочито громко. Чтобы хлопок привел в чувства сидящего напротив мужчину.       Томас же просто плакал. Да, он немного дернулся, когда захлопнулась папка, но продолжил заливать слезами рукава своего костюма. Он словно снова побывал в том дне, и все те эмоции, которые он так долго и усердно в себе подавлял, вырвались наружу, как вырывается пар из закипающего чайника. Они обжигали нутро, они сдавливали горло.       - Я.. Мне так жаль, я.. мне.. Я бы все отдал, будь у меня возможность исправить и не делать того, что я делал. Я был ребенком.. Я совершил чудовищную ошибку.. Но я раскаиваюсь, слышите?! Я – РАСКАИВАЮСЬ! Мне больно, мне очень больно и я не знаю, что я могу сейчас сделать.. Но я правда очень сильно., слышите, я очень сильно хочу, чтобы этого не было, чтобы это не грызло меня изнутри! – Томас разрыдался еще сильнее. Он не мог остановиться, его тело судорожно подергивалось, слезы градом падали на штаны, на пол. Физически он ощущал дискомфорт, ему было стыдно, все тело словно отказалось ему подчиняться. Однако, эмоциональные ощущения были совершенно иные. Томасу не было стыдно, что таким сейчас его видит другой взрослый человек, ему не хотелось прятать слезы и не хотелось останавливаться. Ведь вместе с ними выходила та боль, то сожаление, что годами разрывало его душу изнутри. Невероятно, но ему становилось легче. Эти необычные ощущения заполняли его, подстегивали дальше выплескивать всю ту чернь, которая обволакивала сердце и разум. До тех пор, пока не осталось ни слез, ни горестных воспоминаний.       - Вам стало легче? – спокойной спросил куратор. Его глаза утратили тот укорительный блеск, что был в них несколько минут назад. Он снова стал беспристрастным сфинксом.       - Да. Да мистер Рафаэль, стало. Спасибо. Я еще раз хочу сказать, что мне правда очень жаль. Но мне ничего другого не остается, кроме как жить с этим, но я буду воспринимать это иначе. Во мне что-то поменялось, я чувствую это. Видимо, мне действительно нужно было себя простить за это и принять факт того, что я сделал.. Я до сего момента убеждал себя, что это было сделано из благих побуждений, что мой разум тогда был юн, как и я сам, и не мог воспринимать действительность адекватно. Но теперь я все знаю, теперь знаю..       - То, что к вам пришло осознание этого – замечательная новость, мистер Гархнер. Однако, исходя из общих положений, прописанных в нашем с вами контракте, я пока вынужден отказать вам в помощи. Я надеюсь, вы понимаете, почему?       Томас был несколько шокирован, однако виду не подал:       - Не совсем, мистер Рафаэль, но я могу догадаться, если позволите?       - Попробуйте.       - Есть еще кое-что в моей жизни, кое-что еще, похожее на тот случай, что мы разобрали ранее, я прав? То, что не дает мне пройти дальше и то, что не позволяет вам мне помочь. Я прав?       - Абсолютно, - куратор вернул папку назад в ящик стола. – Единственное, чем я могу вам помочь сейчас, это лишь напомнить о том, о чем вы должны поразмыслить, пока вновь будите ожидать своей очереди.       - Я слушаю вас, мистер Рафаэль. – Тома смиренно опустил голову, предварительно вытерев рукавом последние катящиеся вниз по его щекам слезы.       - Что же, это уже хорошее начало. Значит слушайте и запоминайте. Первое – школьный выпускной, когда вы не заступились за Артура Карино, хотя прекрасно знали, что чем ему грозило ваше молчание. Второе – случай через три года на автозаправке с бездомным, после которого вы не спали четыре дня подряд, пока не отважились наконец обратиться в полицию, хотя знали, что уже поздно. И третье, последнее, но от этого не менее важное – слова, сказанные вами вашей супруге ровно одиннадцать месяцев назад по дороге домой из клиники, где у вас обнаружили рак легких. Вам нужны пояснения?       - Нет, спасибо. Я все услышал и предельно четко теперь представляю, что мне нужно делать. У меня есть только один вопрос, мистер Рафаэль. Она.. Она сейчас рядом или..       - Она рядом, мистер Гархнер. Каждый день она сидит в вашей палате и каждую ночь спит по правую руку от вас, вздрагивая каждый раз, когда слышит писк датчиков или ваши хрипы. Она рядом с вами всегда, с того самого момента как вас подключили к аппарату и ввели в искусственную кому.       - Спасибо. – Томас встал из-за стола. – Я могу идти?       - Да, - куратор тоже встал и потянул руку стоящему напротив мужчине. Тот пожал ее. – Подойдете к регистрационному окну и попросите, чтобы вам выдали новый билет. Цвет останется красным, но категория у вас будет уже «Б1». Там в курсе, не переживайте. И вам снова придется немного подождать, но теперь, я думаю, вы уже понимаете, на что потратите это время?       - О да, я прекрасно понимаю это. Теперь я прекрасно понимаю.       - Тогда отлично. Ваша следующая встреча так же будет со мной, так что постарайтесь на разочаровать меня в следующий раз. От этого будет зависеть, встретитесь ли вы со своей супругой или нет. В этом мире или в каком-то другом. До встречи.       - До встречи. Я буду ждать.       С этими словами Томас покинул кабинет. Мыслей в голове прибавилось, и он тщательно старался разложить их всех по полочкам. Многое прояснилось, многое еще предстояло прояснить. Те ситуации, которые были озвучены куратором несколько минут назад: там есть над чем подумать, есть над чем сокрушаться и уж тем более есть то, что придется принять в себе. Ну что же, на это у него еще есть время. Раз ему дали такую отсрочку, значит шанс еще есть.       В потоке мыслей Томас не заметил, как снова вышел в центральный зал ожидания. Туда, где он был чуть более около часа назад. Туда, где полно различных людей, разной внешности, разного возраста, снующими туда-сюда или тихо сидящими где-то в углу.       Где для каждого такого человека уготована встреча с личным куратором.       Где время замерло, оставляя всех наедине лишь с собственными мыслями.       Там, где посреди уходящего ввысь сводчатого потолка, на широкой балке, прикрепленной стальными тросами, висят огромные металлические буквы: «ЧИСТИЛИЩЕ».