Мирокочевники

За школой была аллея серебристых тополей — высоких, юных, стройных, в темноте вертящих своими маленькими ладонями под тёплым южным ветром. Они поворачивались то белой замшевой стороной, то тёмной атласной, а школа подмигивала им единственным сияющим окном — сторож смотрел слепо помаргивающий криминальными сериалами телевизор. Между четвёртым и третьим тополями была темнота в темноте. Впервые её заметила Катя — в зимние ночи день схлопывается рано, и они шли из музыкальной школы, стуча скрипкой и гитарой по пуховикам, а Катя вдруг остановилась и вгляделась в темноту. Темнота была жидким гудроном, текучим морем чернил с желатином, нефтью рядом с обычной темнотой зимних сумерек большого города. На следующий день темнота пропала, а летом появилась снова. Оля её не видела, Катя видела постоянно, а Костя сомневался — если прищурить один глаз, он что-то видел, но непрочно, как мираж или предмет в мутной воде на большой глубине. Костя первым предложил шагнуть туда, потому что именно так поступили бы любые недалёкие персонажи фильма ужасов. — Мы, гимназисты, зачастую слишком полагаемся на свой интеллект, оставляя в стороне эмоциональную его часть, — сказал он серьёзно. — Поэтому… — Могли бы прожить дольше, но наша жизнь была бы пуста и бессмысленна, — сказала Катя, взяла его за руку и прыгнула в завихрения темноты. Они стояли на небольшом возвышении разрушенного дома, от которого остались только чёрные кирпичные колонны и прикрытый мятой плёнкой тёмный диван. В одном месте обнажался погреб, щерясь перебитыми зубами деревянных балок. — Красиво, — сказала Катя. Костя оглянулся; обычная прореженная темнота висела перед ними, и через неё даже почти можно было увидеть школу и несколько горящих фонарей. Лицо Кати было бледно-молочным и размытым, очень красивым, а глаза оказались хищными, жестокими, но не злыми, а похожими на наточенные клинки, которые можно пустить в ход, если появится угроза, не потехи ради. Они спустились к полю — оно было покрыто высокой чёрной травой. Среди травы иногда сверкали отдельные искорки лунно-водяного света, как если бы в ней забыли осколки светил, но в основном трава просто была чёрной и высокой, стебли её были жёсткими и гулкими, высохшими, а листья — мягкими и тёплыми, даже пушистыми. Приятно скользили по загоревшим ногам, постукивали стеблями. — Это бутоны горят светом, — сказала Катя. — Здесь, наверное, очень красиво, когда они раскрываются. Костя ничего не ответил, просто наслаждался. Ветра не было, а воздух пах свежим зефиром и арбузными цукатами. Ночное небо казалось безграничным, другим. На нём не было звёзд, но сама темнота была иной, чем у них — сумеречной, туманной. Казалось, в ней можно было не увидеть, но нащупать глазами все окружающие виды, каждую травинку. — Это очень красиво, — повторила Катя. Недалеко виднелось многоэтажное полуразрушенное здание с колоннами; его молчаливо обступил тёмный сад — кажется, виднелись среди деревьев качели. Запахло кофе — свежеобжаренным, чёрным, густым и сладким, и этот запах был настолько сильным и влекущим, что они оба рефлекторно сглотнули. — А вон ларёк, — сказала Катя. — В волшебной стране ничего не есть, не пить, не ложиться спать, — на автомате сказал Костя. — Это персонажам, — возразила Катя. — А мы писатели. Трава расступилась; к ларьку вела виляющая неровная тропинка. Сам он сиял жёлто-красным, как торшер в библиотеке, уютный и зовущий. Обычный ларёк с красной крышей, жёлтыми стенками с яркими неизвестными буквами — чем-то похоже на китайский, но не китайский, двоюродный брат Кати переехал в Китай. За прилавком никого не было, только темнота. — Можно чёрный со льдом? — спросила Катя. — И лимонную дольку. А ты какой будешь? — Со сливками, корицей и мёдом, — наобум сказал Костя. Темнота пришла в движение. Взлетели бумажные стаканчики, забурлил автомат, запахло лимоном и мёдом, послышался звук ножа, взрезающего фруктовую плоть, звук льющихся в стаканчик густых сливок. Два стаканчика с кофе встали на прилавок с глухим стуком. Катя спокойно взяла их, поблагодарила темноту и протянула один Косте. — Это твой. Она была похожа на певицу Мэгги Линдерманн здесь, точнее — ещё больше похожа, чем обычно. Ничего не боялась, прихлёбывала кофе и наслаждалась видом, оперевшись на прилавок. — Тебе не страшно? — спросил Костя. Кофе приятно грел ладони, запах был одуряющий. — Страшно? — спросила Катя. — Это мир для меня. Для таких, как я. Я чувствую себя здесь очень уютно. Катя писала тексты — влажные текучие стихи, похожие на родник с омутом, заросший рогосом, а ещё прозу — странно ритмизированную изнутри, похожую на чеканный шаг неотвратимости и необратимости времени. Она мечтала стать врачом, кардиологом или нейрохирургом. Если не повезёт — онкологом. Ещё было время выбрать. Костя писал приключенческие тексты, мягко и устало, в перерывах между уроками, утыкаясь в мятую тетрадь, как в подушку безопасности от атмосферного давления перещёлкивающихся дней. Он не знал, кем он хотел бы стать. Он хотел бы стать больше собой, если это возможно, исследователем самого себя, потому что у него было иногда ощущение, что он живёт в огромном доме, в котором заселена только одна часть. Он был сам себе потерянный при рождении близнец, и иногда ему казалось, что, когда он пишет тексты, то сливается воедино сам с собой и становится более цельным. А после пугался своей уверенности и делал шаг назад. Вся его жизнь состояла из маленьких шагов назад. Катя не шагала, а уверенно неслась вперёд на призрачных крыльях, и именно это когда-то прибило их друг к другу. — Ну, — сказала Катя. — Пойдём? Мы ещё зайдём сюда, я это чувствую. Костя не чувствовал ничего. Он молча пил свой кофе, безумно вкусный, горько-нежно-озорной, согревающий. Они прошли по тропинке, перешли в траву, поднялись на холм, к остову дома, и вышли через темноту наружу, к тополям и школе, запылённой дороге в лёгком тополином пухе и бусинам конусообразного света рыжих фонарей. Что-то забилось в его руке, и Костя, вздрогнув, выпустил из ладони чёрного встрёпанного воробья, в которого превратился стаканчик кофе. Катя, засмеявшись, выпустила своего, и воробьи уселись на тополе чистить пёрышки среди мелькания мелких серебристо-атласных ладоней. Они были сотканы из абсолютной темноты. Она всё-таки похожа на Мэгги Линдерманн, подумал Костя. Кожа Кати перестала светиться, а глаза были уже не хищными, да и платье стало обычным, пятнышки на нём перестали играть в чехарду. Всё стало очевидно обычным, но от этого куда более резким, существенным, важным, и Костя по-новому посмотрел на свой красивый мир. Где-то проехал мотоциклист, залаяла собака, засмеялись люди. Всё это было таким болезненно-родным, очевидно своим, что Косте захотелось распластаться прямо на этом корявом обгрызенном по краю асфальте и врасти в него на несколько секунд, стать с ним единым целым. Но Катя права — тот мир тоже был своим. Катя зашагала по дороге домой, и Костя машинально пошёл за ней, приноравливаясь к её широкому уверенному шагу, щурясь от яркого света фонарей. — Я думаю, писатели живут между мирами, — сказала Катя. — И оттого они дома везде и нигде. Они душешественники между мирами. — Душешественники, — повторил Костя. И вдруг совершенно другим, уверенно-близнечным голосом добавил. — Мирокочевники. Катя кивнула ему и улыбнулась. Было уже девять тридцать три. Им пора было по домам.