Последний портрет или кое-что о бабочках.

Сигарета тлела ярким огоньком в полной темноте пустой квартиры, вспыхивая при очередной затяжке чуть сильнее, озаряя на мгновение лицо мужчины, стоящего возле окна, и снова через секунду погружая все вокруг во тьму. Глубокая ночь укрыла город покрывалом сна, изредка рождая из своих глубин то вой сирены, то громкие крики редких пьяных прохожих. Ночью все ощущается иначе, чем днем, даже вкус любимых сигарет другой - более насыщенный, глубокий, дурманящий мозг странными мыслями, воспоминаниями, будоража сознание призраками прошлого... или дело вовсе не в сигаретах? Родной город, привычная обстановка, квартира, с которой связано столько воспоминаний... Именно здесь вылупились те чертовы бабочки, которые навеки поселились в его животе. За столько лет они настолько изменились напару со своим хозяином, стали просто настоящими мутантами - как их не травили, не убивали и не вырывали живьем, они все равно возрождались. Даже сейчас они все еще шевелятся, гребаные бабочки... Сигарета потухла, и рука непроизвольно потянулась за следующей, но пачка оказалась пуста. Колесико зажигалки щелкнуло, вырывая искру и порождая желтый язычок пламени, и снова, одним касанием пальца, погружая все вокруг во тьму. Очередной щелчок, яркая вспышка огонька и опять ожидаемая темнота. Словно свет, рождаемый на мгновение, был единственным признаком того, что это место все еще реально. Три месяца назад он вот почти так же заигрался, глядя на яркие отблески пары десятков ароматических свечей, а может причина была в сладковатом дыме, который затуманил его мозг, но все закончилось тем, что одной картиной в его мастерской стало меньше. Жаль, ведь именно ей предстояло стать звездой очередной выставки, но уже хорошо, что огонь удалось вовремя остановить и не дать пожару захватить все вокруг в свой огненный плен. Да, иногда он забывался. Не часто, но пока удавалось вовремя спохватиться и вернуть свой периодически ускользающий здравый рассудок на его законное место. А вот убить этих мерзких бабочек пора было уже давно. Пять лет назад он почти поверил в то, что они улетели навсегда, но уже спустя полгода готов был биться головой об стену, когда понял истину - эти чертовы насекомые залегли в спячку, чтобы потом воспарить с новыми силами, лишая способности контролировать свои чувства. Он хорошо помнит тот вечер, когда маленькие крылатые твари очнулись вновь - вечер его первой выставки... и Брайана, такого безумно прекрасного, совершенного и великолепного, и жаркие поцелуи, и секс до самого утра, и самое восхитительное пробуждение в крепких объятиях любимого... И три года тумана после. Воспоминания того времени словно в дымке, потому что это была сказка, которой нет места в реальности. Но все сказки когда-нибудь заканчиваются и вовсе не всегда словами: «... и жили они долго...» Когда болезнь, о которой уже почти забыли, вернулась и снова заявила свои права на Брайана, мир вокруг как будто погрузился в темноту. Вот как эта ночь, безлунная и черная в своей пугающей сути, как и те долгие месяцы после мучительных сеансов химиотерапии, которые практически полностью подкосили под корень всю популяцию этих гребаных крылатых насекомых, заставив в очередной раз осознать и пожалеть о том, что они так глупо и нерационально расходовали свое время. А год назад Брайана не стало. Нет, вовсе не болезнь отправила его в объятия смерти, просто пилот не справился с управлением, когда самолет попал в эпицентр шторма - никто не выжил в той авиакатастрофе. Брайан возвращался из Балтимора, позвонив перед посадкой и сообщив просто потрясающую новость, что рак снова побежден, и сегодня ночью они непременно отметят это событие, завалившись в Вавилон... Он отчетливо вспомнил, как несколько маленьких бабочек снова зашевелились в животе, в который раз возрождаясь к жизни, и почти детская, каким-то чудом незамутненная всеми испытаниями судьбы, радость вновь овладела сознанием. Он помнил каждое мгновение, каждую секунду того часа - как несколько раз подряд протирал везде пыль, как заново перестелил еще практически свежее белье, третий раз за день принял душ, проверил запасы воды в холодильнике и ждал... Как же он ждал! Вновь и вновь представляя себя рядом с Брайаном, как сильные и такие прекрасные руки будут ласкать его тело, уже привычно касаясь самых чувствительных мест, чтобы в в груди стало тесно и жарко, когда готовность отдаться и желание обладать заставят кровь закипать от возбуждения. Когда с каждым стоном, с каждым вскриком напряжение только возрастает, и удовольствие никогда не заканчивается, а страсть плавит тела нестерпимым жаром - до самого конца, до разноцветных всполохов в глазах. И нет больше двух сплетенных в тесных объятиях мужчин, отныне - они единое целое, неделимая сущность... Его мир должен был окраситься золотом, но вместо этого погрузился в непроглядную темноту, окрашенную редкими, но навсегда въевшимися в сознание оттенками цвета... Серебряный... как разломанный, словно старая детская игрушка, почти посередине корпус самолета... Грязно-серый... как грозовые тучи на вмиг потемневшем небе, периодически озаряемом ярким золотом молний... Темно-синий... как все те пролитые, словно слезы, потоки воды из вдруг ставшего так некстати враждебным неба... Алый... кровь, море крови вокруг, разбавленной дождем... все, что осталось от в спешке убранных тел, когда родным и близким позволили взглянуть на место катастрофы... Но он никогда не забудет, как рядом истошно закричала какая-то женщина, наступив на чью-то оторванную по плечо руку, которую спасатели не заметили, и как на одном из кустов висели обрывки человеческих кишок, частично прикрытые пассажирским креслом, и море крови, яркой и багряной, блестящей в ярких лучах на влажных после недавно прошедшей грозы листьях и траве... И белый... те самые ракушки, которые Брайан уже много лет не носил, но перед поездкой в онкологический центр для последнего обследования достал некогда любимый браслет и надел как талисман... Кожаный ремешок с маленькими белыми ракушками каури - теперь это все, что осталось... Воспоминания - словно старая черно-белая кинопленка, затертая и местами мельтешащая рваными кадрами. Он помнит как еле стоял на подкашивающихся ногах, как осознание утраты все сильнее и глубже сдавливало грудь, от чего воздух словно заканчивался в легких, как боль потери выворачивала внутренности, вырывая сердце, заставляя раз за разом все быстрее и быстрее падать в черноту всепоглощающего разум горя. Как же хотелось отмотать назад старую заезженную кинопленку, но это было уже не подвластно никому... Наконец он перестает мучить зажигалку и кладет её на стол. Медленно, словно в полудреме, бредет по лофту в сторону ванной. Несколько капель прохладной воды в лицо, и чувства обостряются, а образы, туманными всполохами живущие в сознании, все отчетливее оживают. Он делает воду холоднее, практически ледяную, набирает полные ладони и плещет себе в лицо. Делает глубокий вздох и обессиленно опускает руки. Но проходит минута, и ему удается, хоть и не без труда, сосредоточиться, ведь реальность побуждает проявить твердость. Вернувшись к окну, он зажигает торшер, стоящий возле мольберта. Алые мазки ровными росчерками ложатся на темно-серый фон, причудливо воплощая всю ту боль, что он нес в себе все последние месяцы. Серебряная линия через все полотно делит сюжет картины на «до» и «после». Синий, темный, словно глубокий океан, ограничивает центральную фигуру - маленькие белые искры, блики с крыльев ангела... Он рисует даже не картину, а автопортрет своей души, всю ту болезненную пустоту, что царит внутри, которую только изредка оживляет шевеление одинокой бабочки, как призрака воспоминаний, приглушая горе, заставляя в который раз проглотить горький комок обиды... на себя, на него, на судьбу... Нельзя так, надо взять себя в руки и закончить картину. Воплотить в этом последнем портрете Брайана, всю его жизнь... и смерть. Глубокий вздох, и новый мазок ложится на полотно. Воспоминания постепенно стираются, боль теряет свою остроту, но окончательно все равно никогда не уйдет. Маленькая бабочка, словно частичка прошлого, зыбкое воспоминание о том, кого любил беспредельно, легким порханием в животе навсегда оставит в душе напоминание, что подобного уже не повторится, и тот, кто ушел, не вернется больше никогда. Но как жить, если нет желания? Как творить, если раз за разом умираешь, едва твоя кисть касается холста? Как дышать, если ты почти потерял себя в черном омуте горя? Бессмысленно пытаться думать о том, что убивает изнутри, ждать, когда неясное понимание смысла существования оформится во что-то конкретное... Надо учиться быть в этом мире без него, пытаться увидеть все цвета палитры, а не только те, что сейчас воплотили всю его боль на этом холсте, изображающем самую главную утрату, надо... встать и сделать шаг. Потом еще один и еще, только вперед, больше не оглядываюсь в прошлое, пока он снова не почувствует себя живым, целостным, чтобы те самые гребаные крылатые насекомые, поселившиеся однажды в его животе - ветреные бабочки любви снова вернулись... Пусть и через боль, но он будет жить. Ради того, кто был достоин этой жизни больше всех остальных.