Друг семьи

      Он был другом семьи. Возможно одним из самых близких, возможно одним из самых далёких, возможно одним из тех, кого вы никогда бы не захотели видеть в своём доме. Удивительно, но я не помню, сколько мне было лет. Ещё более удивительно, что я даже не пыталась вспомнить это. К чему? Зачем? Неважно, сколько человеку лет, когда происходит насилие… Тем более, если этот человек ещё ребёнок.       Он не забирал меня в гости до этого. И сейчас я не понимаю, почему мои родные допустили это. Зачем отдавать своего ребёнка друзьям, которые изъявили внезапное к тому желание? Да, ни мать, ни бабушка не отличались сознательностью в тот период жизни. Алкоголь вызывал в них куда больше интереса, чем голодный ребёнок, но отдать… девочку… мужчине? Зачем? Что если они знали обо всём с самого начала? Что если они закрыли, просто закрыли на это глаза, взамен шелестящей купюре и новой дозе алкоголя, которую можно было выручить за эти деньги? Что если?       Его квартира была пуста. Три комнаты в немом молчании будто осуждали меня за то, что произойдёт. Волновало ли их то, что я была ребёнком? Вряд ли. Что может волновать неодушевлённый предмет? Но что я знала об этом тогда? Мне казалось, что всё хорошо, что, несмотря на осуждение, я в безопасности, что я вырвалась из того ада, в котором год за годом проходила моя жизнь. И пусть это всего лишь небольшая передышка, я была благодарна за неё. Благодарна ровно до тех пор, пока кожей не начала ощущать неправильность происходящего.       Что-то не так… Что-то не так…       Мысли бились в моей голове, царапая изнутри, рождая новый спектр страха, о котором я до сего и не подозревала.       Он пошёл в душ, будто бы давая мне время побыть наедине с самой собой. Уже тогда я не понимала этого. Никто не оставляет чужого ребёнка в своей квартире один на один. Да, в каком-то смысле ты не несёшь за него ответственности, но, если что-то случится, никто не будет разбираться, что это не твой ребёнок и что у него вообще-то своя голова на плечах. К тому же, что если этот ребёнок решит что-то украсть? Сломать? Откуда такое доверие?       Но я не знала, что это было отнюдь не актом доверия. Это было предвкушением. Я бы никуда не делась. Охотник настиг свою жертву, и это вскружило ему голову. Вот и всё…       Вот и всё…       Когда он вышел из душа, на нём было лишь полотенце. Я мельком взглянула на него и поспешила отвернуться. Неловкость. Неясное, ещё не сформировавшееся чувство, но снова рождавшее во мне понимание ненормальности происходящего. Но что я могла знать о правилах взрослых людей? Наверное, это было нормальным.       Он лёг на кровать, стоявшую там же в углу. Он был за моей спиной, и я не знала, сбросил ли он полотенце до или сделал это, находясь под одеялом.       — Ты умеешь делать массаж?       Вопрос казался невинным. У бабушки часто болели шея и плечи, а я разминала их, облегчая тянущее, ноющее чувство усталости. Я делала нечто полезное, но отчего-то сейчас мне не хотелось, чтобы он знал об этом. Вот только разве хорошие девочки врут?       — Да…       Что-то внутри меня оборвалось. Сейчас я понимаю, что ответ был неважен, что он добился бы своего в любом случае, но тогда… Я была уверена, что совершила самую большую ошибку в своей ещё короткой жизни. Я чувствовала это затылком. Меня мутило от этого изнутри. Липкое чувство страха расползалось в сознании. Я не знала, что произойдёт позже, но всё внутри меня кричало и металось в испуге, внешне же парализуя и пригвождая к полу.       Лучше бы меня не было здесь… Лучше бы…       — Тогда помоги мне сделать массаж. Ничего сложного, я покажу. Иди сюда.       Я поднималась медленно, пытаясь понять, почему он не переворачивается, чтобы открыть мне доступ к спине. Он ведь хотел массаж, разве нет? Мне не хотелось взбираться на него, касаться его. Мне хотелось бежать. Но он ведь взрослый. Ничего страшного не случится. Я верила в это. Надеялась на это. Он ведь друг семьи…       — Ты можешь сесть на кровать, — сказал он, видя как я нерешительно остановилась рядом, не зная, что делать дальше.       Я отрицательно покачала головой. Сердце колотилось, как загнанное. Даже под дулом пистолета я не смогла бы вспомнить, опустилась я на колени в этот момент или после того, что он произнёс в следующую секунду.       — Дай мне свою руку, я покажу, как нужно.       Были ли его руки тёплыми, после душа? Мягкими? Холодными и влажными, от накатившего адреналина? Были ли они тверды? Дрожали ли в предвкушении? Я не помню ничего. Но момент соприкосновения собственных пальцев с эрегированным членом не забуду никогда.       Тёплый.       Мягкий.       Одно сжатие, и я могу сломать его.       Не могу сосчитать, сколько раз после эта мысль снова и снова рождалась в моей голове и сколько раз я в испуге отбрасывала её, боясь неосознанно воплотить.       — Хорошо…       Он не разжимал своей руки поверх моей, задавая движения и скорость. Он полностью контролировал процесс, пока я жмурилась, стараясь даже не шевелиться. Шок. Такой сильный. Моя рука словно больше не принадлежала мне, а я словно вообще была не здесь. Я осознавала себя, своё тело, но принять тот факт, что… Принять, что теперь ты вещь. Вещь, которую просто используют. Это было не под силу.       Уже после я думала о том, что могла сбежать, что всё могло быть иначе, но тогда я была напугана и подавлена кем-то во много раз старше и опытней меня. Разве не должен был он заботиться обо мне? Разве не для этого он вырвал меня из дома, полного дерьма и пьяных людей? Как оказалось, нет.       Когда он закончил, что-то плотное потекло по моей руке. Плотное и тёплое. Доказательство его удовольствия.       — Пойди вымой руку.       И я встала.       Почему я слушалась его? Почему его указания моё тело соглашалось выполнять, а от своих же приходило в парализующий ужас? Что за убогая форма самоистязания? Неужели где-то глубоко внутри мне казалось, что я заслуживаю этого? Но почему???       Я не помню, вернулась ли я в комнату, был ли он там, встал ли он голый с кровати прямо предо мной. Все эти детали будто стёрлись из моей головы. Либо я просто не захотела их помнить.       Он напоил меня чаем. Или растворимым кофе из банки. Дал денег? Или каких-то продуктов? Это казалось ему нормальным. Уже через десять минут я стояла на автобусной остановке в попытке осознать произошедшее.       Я так и не осознала. Так и не поняла.       Каждый его приход был для меня каторгой. Каждый раз, когда он забирал меня, мне хотелось биться в истерике, рыдать, кричать… Я не хотела этого, видит Бог, не хотела…       Испуг, страх. Животный страх.       Мне никто не поверит… Он — друг семьи, а я просто решила привлечь внимание… что мои слова против его?       Я никогда не смотрела на него. Жмуря глаза, я пыталась убедить себя, что этого нет. А темнота комнаты помогала мне, становясь сообщником каждой, тянущейся вечность, минуты.       — Сними бельё, я не буду входить внутрь, только поглажу тебя вокруг. Тебе будет приятно.       — Нет.       Сколько сил мне потребовалось, чтобы сказать это «нет». Как я не отключилась в ту же секунду, лишившись собственной иллюзии больной фантазии происходящего? Я не знаю. Но я благодарна себе за это. Самое важное «нет» в моей жизни. Я до сих пор боюсь подумать, что было бы если…       Он ломал меня. Исхитрялся найти всё новые способы в попытке заинтересовать.       — Сиди здесь. Тихо. Ни звука. И смотри…       Он усадил меня в самый тёмный угол комнаты. Той самой комнаты. Прямо напротив той самой кровати. Я ненавидела его.       Он привёл женщину. Не было прелюдий, грязных сцен. Она сразу развернулась к нему задом, опираясь руками на кровать. Он сразу же приступил к делу.       Всё кончилось быстро, но легче от этого не было. Мне хотелось сбежать, выпрыгнуть из окна, если дверь окажется закрытой. Стереть всё это из своей головы, но я боялась двинуться с места. Он всё ещё имел власть надо мной, над моим телом. И моя садомазохистская уже испорченная натура наслаждалась этим. Нездоровое, больное чувство. Он использовал меня, но был ли он при этом жесток со мной? Был ли он так же жесток, как мои бабушка и мать, в эту самую секунду находящиеся в пьяном угаре и даже не знающие жива ли я? Что если… если… вдруг я важна?       Его голос и касания разбивали все эти мысли вдребезги в ту же секунду как появлялись на горизонте.       Нет.       Мне было так мерзко. От него. От себя. От того, что я допустила происходящее. Именно я позволяла ему делать это со мной. Я дала власть в его руки, переложила ответственность. Разве нет? Разве не об этом кричат на каждом углу? Жертва всегда виновата сама.       Она вела себя вызывающе!       Она хотела этого!       Она наслаждалась!       Но я не хотела! Я не наслаждалась! Я не вела себя вызывающе!       Я была РЕБЁНКОМ!       Но кого это волнует?       Жертва всегда виновата сама.       Я становилась старше. Теперь со мной было интереснее. Приз казался слаще и вкуснее.       Он приносил мне журналы. Много журналов. Диски. Один, а может быть два. Я выбрасывала всё. Смотрела. Горела в возбуждении. А потом выбрасывала. Что было бы, если бы я нашла их сама? Многие мои одноклассники тут и там натыкались на родительские закладки и дрочили ночами, любуясь вызывающими картинками. Но он не мой родитель! Он друг семьи…       Что если я неправильная? Поломанная? Испорченная. Я не имела права жаловаться.       Он снова приходил. Снова забирал. Он кончал мне в ладони. Я дрожала.       — Дай погладить себя.       — Нет.       Жалобное, почти просящее, молящее оставить в покое. Я чувствовала его злость, но я всё ещё не смотрела ему в глаза, я всё ещё пыталась представить, что меня здесь нет.             «Ты посмотрела журналы?»             «Я выкинула их все»             «Там есть девушки, похожие на тебя. Иногда я представляю, как ты выглядишь там»       Я ненавидела его. Он испортил меня.       Мама стала уходить с ним. Ей было мерзко. Я знала это. Она тоже поломанная? Зачем она шла на это? Неужели алкоголь стоил того?       Он марал всё, до чего мог дотянуться. Он ломал всё.       Я закончу так же, как и мои родители.       В последний раз он забрал меня. Он хотел меня. Он дёргал мои руки, а я врала, что они болят. Рыдала и врала. Ложь. Против лжи нет приёма. Ложь не помощник чужой власти. Что бы он не приказал мне, я всегда могла соврать.       Он понял.       Но он не готов был сдаться, даже когда я исчезла на два года. Стоило мне вернуться, как он снова и снова обрывал телефон.       Я боялась его. И снова ложь спасла меня. Отдать телефон, чтобы на звонок ответил кто-то другой, казалось таким глупым. Но это сработало.       Он обещал купить новый. Но я знала — не купит. Я больше не стоила вложений. Я сопротивлялась. Его власть рассыпалась на куски, как разбитое зеркало.       Тогда он сломал меня. Раздробил меня на куски. Выжег дотла мою невинность и веру в людей. Но теперь я знала — доверять нельзя никому, потому что однажды даже друг семьи может оказаться насильником…       Как много теперь во мне от него? Кем бы была я без него? Кем бы я была без этой разъедающей ненависти внутри? Я не прощу его. Я не могу его простить. И пусть это режет и убивает, но забыть, отпустить, значит принять. Это значит возвести это в норму. Это значит, что галдящая стая права.       Жертва всегда виновата сама.       Вот только это не так. Как долго мы сможем повторять тупой лозунг, сами став жертвой? Как долго мы сможем оправдывать собственных насильников? Тех, кто сломает нас? Тех, кто решит, что имеет право на нашу жизнь?       Поэтому нет, я не прощу его.       Лишь спустя годы я перестала бояться его. И пусть внутри всё до сих пор холодеет от ужаса, стоит мне увидеть окна его квартиры или заметить знакомый силуэт в толпе. Я знаю, что теперь я не пожалею его. Теперь я сожму свои пальцы в кулак.