il fine giustifica i mezzi

Олег опоздал. Взгляд Разумовского, жёлтая радужка Птицы, направлен на него. Олег опоздал на много дней, но кто бы мог упрекнуть мертвеца, кроме него самого и альтер-эго Сергея, требовательно вцепившегося в него и требующего безраздельного внимания к своей персоне здесь и сейчас. Как будто так было не всегда. — Я тоже рад тебя видеть. Волков в курсе двух вещей: то, что он видит перед собой, не Серёжа и Серёжа не устроил бы костёр инквизиции ради призрачного шанса обрести через насилие идеал. Он никогда не разделял увлечения Разумовского всеобщим благом, но в том, что изменить к лучшему жизнь значительной доли человечества Серёга способен, Олег не сомневался. С его-то упорством и с детства оставшейся мечтой, да, никаких свободы-равенства-братства, мир открытых возможностей без революций, если только сам Сергей Разумовский не стал революцией в мире зажравшихся мудаков с миллиардами зелёных в офшорах. Разумовский переодевается быстро. Рыжие волосы, превратившиеся в патлы, отросшие с момента последней предтюремной — психиатрическая клиника, какой идиот догадался — фотографии, увиденной в старом телике в неизвестном квадрате со сбитыми координатами на карте, подпрыгивают, перепутываются и оседают на спину. Волков не смотрит, боковым зрением только, армейская привычка, будь всегда начеку. Получилось хреново, конечно, начеку в отношении всех, кроме желтоглазой хищной Птицы, и нельзя даже сказать: враг приходит оттуда, откуда не ждал — Олег к приходу чужих готов и собран, но всё это не работает в его отношениях с Серёжей и отношении к Серёже. *** — Я в порядке. О да, конечно, в полном. Вслух Олег этого так и не произносит. Серёжа пьёт таблетки торопливо, глотает воду. Разумовский в порядке, в полном порядке. Конечно. — Уверен? — Я сказал, я в порядке! Олега не было слишком долго, чтобы Серёжа не научился разгребать всё дерьмо исключительно в одиночку. Привычки стираются. Конечно. *** Как раньше, ночные кошмары. Привычки стираются. Неизменным остаётся привычное сторожение чужого неспокойного сна. Волков не в курсе, какие отношения на данный момент связывают его с Разумовским, он вроде как добровольно записался в телохранители. Тело спит спокойно, насчёт всего остального придётся решать по ходу дела. Олег терпеть не может импровизации в планах. Остаётся мысленно пожать плечами. С Разумовским всегда так. Перебинтованные ладони. Привычно ничего не в порядке. Иронично: «Vmeste» продолжает существовать без создателя. Рефлексировать по поводу студенческого, тем более детдомовского, прошлого Олега не тянет, всего-то лезет в который раз назойливая мысль, что, может, они бы сейчас не разгребали всё это, хвати их обоих хоть на один нормальный разговор о разговорах с самим собой, нормировании рабочего дня и резких переменах уходившего и уступавшего место кому-то чужому Серёжи. Серёга глаза закрывал голубые, как небо, чистые, наивные такие, вот такой только и мог мечтать о всеобщей реальности равных возможностей, утопии – Серёжа научил его этому слову лет в двенадцать, рассказывая что-то про мор… или Мора – из IT в жизнь. В тех кадрах, что изучил внимательно Олег, воспользовавшись созданной другом соцсетью, записанных Серёжей и отснятых не им, меценат и филантроп идёт по другому пути. Волков надел бы на себя костюм Чумного доктора, будь это действительно тем, чего хотелось Серёже, идея, в конце концов, совершенно соотносится с его желанием поставить кое-кого на место, только вот – «Насилие – не выход, Волче, помнишь?». Помнит. Название таблеток Олег не запоминает: нет привычки рыться в чужих вещах, упаковку Серый прячет так быстро, что толком вообще не понять, что там за капсулы или сплющенные круги на ладони. Зря, наверное, только в Серёже Олег как в себе уверен, если пьёт – знает, что делать, если сбегает от разговора – ничего, поговорят позже, он тут, в конце концов, из мёртвых воскрес вроде как, у Серёги реальность двоится перед глазами, видно же, высохший весь, не спал сколько – таблетки, сон, еда, потом в порядке очерёдности, решится по ходу. Разумовский спать спокойно не может. На спине, раскинувшись, лицо напряжённое такое, сосредоточенное, хмурится чему-то. Олег ближе не пересаживается: никаких колыбельных он не знает, со временем пройдёт, всё со временем проходит, а что он сделает, в самом деле, одеялко подоткнёт? Сперва здесь, потом рванут к чертям, слишком просто выйти на Серёжу, слишком много желающих добраться до Сергея Разумовского, Чумного доктора, оставлены в Петербурге. Серёжа хмурится, дышит неровно. Расслабляется, наконец – ненамного, перевернувшись на бок и обхватив руками измятое одеяло. Волков не сделает ничего с тем, что во сне Разумовский хнычет, разговаривает невнятно с кем-то, успокаивается, будто умиротворяется опять, и распахивает резко глаза спустя две минуты, подскакивает – и руки, на руки смотрит так, как будто – – Уходи. Уходи, пожалуйста. Голос у Серёжи тихий. Требовательный. Измучанные голубые глаза с надеждой смотрят такой, что Волков не знает, как не оправдать, не подчиниться просьбе. Олег воды подаёт. Серёжа стакан не принимает. Изучает внимательно: его, Олега, на просвет через стакан Олега. Волков воду не расплёскивает потому, что передать готов только в полностью на гранёном стекле лежащие пальцы. Серёжа пьёт медленно, видно, что заставляет себя. В касании замирает, не даёт руку убрать, и так и пьёт, с Олеговыми пальцами на стакане в своих ладонях. Отпускает. – Пожалуйста, Волче, – серьёзный. – Уходи. Это не… мне так надо. Волков знает, сколького стоит признать Серёже, что надо. Этот убитый тон знает прекрасно. Стакан у кровати оставляет. Волче – Волк – всё выяснит о том, что с Разумовским делали в форте. Пока что об этом не догадываются ни Гром, ни компания, ни зажравшиеся ублюдки, оставленные в живых прервавшейся карой Чумного доктора, но совсем скоро волк возьмёт след и перегрызёт за своего горла. Каждый из них – покойник. – Позови, Серый. *** Серёжа торопится есть. Заглатывает одно за другим шоколадное печенье, притащенное Олегом, ничего не говорит, по клавиатуре нежно любимого ноутбука рассыпаются крошки. Разумовский одержим, и это, по крайней мере, лучше затравленного взгляда. Любые вопросы о тюрьме и психиатре Сергей пресекает. Олегу кажется, в такие моменты проскальзывает в Серёжином взгляде Птичья желтизна. Нет, показалось. Серёжа счастлив, когда взламывает счета. Быстро и просто. Гений. Волков не спрашивает, почему Венеция. Волков вообще ничего не спрашивает больше, остаётся рядом, когда нужно, дежурит под дверью, когда Разумовский – «Серый. – Заткнись» – выставляет его вон. Серёжа в порядке. Конечно. Волков не верит ни на секунду. И не сомневается в нём. Дворец становится привычным очень быстро. Волкову никто времени и не давал привыкать. Серёжа в порядке. Просто едва не прирезал его. – Полегче. Это я. Бутерброд с колбасой. Сейчас, когда прошло больше двух недель, друг ест так же жадно. Олег в курсе: тюремные привычки уходить будут долго. Откормить Разумовского не будет проблемой. Другой вопрос: когда Серёжа сможет забыть то, от чего сбегает в своих кодах и неразговорах. – Чего хотел? – Всё идёт чётко плану, – рапортует, по военной привычке, приказ, отчёт. Разумовский не тот, что в детдоме, не тот, каким был в одной комнате на двоих, со сдвинутыми кроватями, и Разумовский точно не возвращается к состоянию, когда хотел выжечь нежно любимый им, Олег удивлялся, откуда столько привязанностей к местам, город. Разумовский – кто-то третий, новый Сергей, и с этим неизбежно придётся мириться и привыкать. Олег привык к Венеции. Олегу с Серёжиным отчуждением мириться ещё. Это он ушёл, бросил, конечно. Конечно. Он Серёге не сдался, только как профессионал, сейчас, когда гениальный мозг друга целиком сосредоточен на одной цели. – Серый, ты этого действительно хочешь? «Насилие – не выход, Волче, помнишь?» Разумовский в порядке. Олега не было слишком долго, чтобы Серёжа не научился выживать исключительно в одиночку. Гениальный разум Разумовского вычерчивает в деталях план мести. Ни в одной из книг, сюжеты которых пересказывались по вечерам, Олег не встречал подобной идеи, и он уверен абсолютно, что не встретил бы, даже если бы они вдвоём прочитали все возможные и не написанные ещё книги. Сергей Разумовский никогда не копировал чужие ходы. Банальные идеи несовместимы с Серёжей. Голубые глаза подсвечены будущими взрывами любимого – в прошлом, отсечено и забыто – им Петербурга. Волков поддержит любую идею, выдёргивающую Серёжу из ночных кошмаров и задающую вектор применения вытряхивания себя обратно в нормальную жизнь. – Знаешь, что со мной делали в тюрьме? Предательский вопрос вызывает вспышку озлобленной откровенности. Волков остаётся на расстоянии, обозначенном Серёжей в один из дней, безопасная дистанция, мать её, и не собирается прерывать речь. Выговаривается – уже лучше. Олег не очень разбирается в том, как переживается такой опыт, и точно знает, что по себе выбирать стратегию для Серёжи – не вариант. Тому всегда выговориться нужно было, рассказать, когда настроение находило или паршиво становилось настолько, что больше не получалось сбегать от Волковых прямых, в лоб, «Если тебе нужна помощь» и «Ты только скажи, Серый» и «Я не слепой, Серёг. Ты точно в порядке?». Серёжа и говорит. Коротко, рублено, зло, на себя не похоже, отчаянно говорит, сам, похоже, не вспомнит потом, как и что рассказывал. Олег слушает, не обнимая очевидно пребывающее всё ещё в беспорядке тело и не перебивая. – Меня били… кололи лекарствами… запирали в карцере, – у Серёжи речь путаная, обрывками падает, касаться больно, Волков знает прекрасно, все интонации, пусть Серёжа новый перед ним, Волков его знает прекрасно. Если Разумовский от плана откажется, Олег сам ведь найдёт их. Просто Серёже незачем, его Серёже, он же спать не будет потом, когда всё закончится, зная, что сам придумал всё это, убил кого-то. Серёжа подаётся к нему, опасно подаётся, самим установленные границы рушит. – Но я не сломался, я стал сильнее, умнее, хитрее, распрощался с идеалами. Тюрьма сняла с меня розовые очки. Я шёл к своей цели мягко, хотел как лучше для всех, жил в своём розовом идеалистическом мирке и ничего не понимал. Цель оправдывает средства. Всегда. Серёжа выдыхает. Сжатые зубы, закушенная щека. Олег видит, как борется с чем-то последний идеализм Разумовского, остатки любви ко всему и всем, веры в то, что любую проблему можно решить без конфликта, что нельзя убивать, нельзя добровольно уйти в армию, взять в руки автомат и пойти, вот на этот счёт он никогда иллюзий не питал по поводу родины и прочей мишуры, убивать потому, что убивается, потому, что по-другому не можешь жить, и побеждает жажда расплатиться со всеми за всё, гложущая самого Олега жажда отплатить так, чтобы не пуля ровно как надо, красиво, чтобы за каждый шаг, каждое слово, каждое движение и недвижение в адрес Серёжи. – А у меня, Олег, так уж вышло, средств немерено. Улыбка у Серёжи фанатичная, и всё, и Волков знает: не отступит, решил, всё решил, и горящие глаза эти Волков знает хорошо слишком. Волков не против, совсем не против прикончить всех красиво и изощрённо, как только Серёжа и может, он бы сам никогда и не задумался, что можно играть человеческими жизнями изящно, как фигурами по шахматной доске, играть самозабвенно, увлекаться подготовкой всей партии и вдохновенно рассматривать уложенный по приказанию Олеговыми людьми пол. Пообещать пришлось больше, но кого волнуют такие мелочи, как деньги, когда ты можешь позволить себе буквально всё, кроме спокойной жизни в собственном доме. – Я хочу этого. Хочу чертовски сильно. Сбивается в хрипоту. – Олег. *** Цель всегда оправдывает средства. Разумовский прицеливается. Серёжа не выстрелил бы – Олег это знает, как армейский устав – раньше. – Правила есть правила. Сергей Разумовский идёт к цели.