Аромат счастья

      Она появляется в Солнечном саде, когда ему семь лет.       Невысокая и хрупкая пятнадцатилетняя девушка с серыми глазами старушки, которые смотрели на них — детей Солнечного сада, — грустно и чуточку горько. Непослушные каштановые волосы вечно заплетены в тугую косу, которую она закрепляла лентами и резинками. Теплые ладони, которые часто трепали его по голове и с каким-то пониманием глядели на его уже тогда безразличное ко всем лицо.       Савада Тсунаеши была такой же, как они — Вашу по крови, неудачный эксперемент, получеловек. Но появилась здесь на порядок позже, была слабее и мягче остальных. И в тоже время совсем не обращала на это внимание, молча тренируясь и игнорируя чужой смех — обидный, злой, раздражающий до сжатых до побеления костяшек.       А еще она была дочерью предательницы.       В первый же день, когда Тсунаеши им только представили, теплую и солнечную домохозяйку растреляли у дочери прямо на глазах. Словно говорили: «ты здесь, ты не уйдешь, ты в нашей власти. Шагнешь не туда — умрешь». Тсунаеши слушать умела, слышать — тоже.       — Вы по ней скучаете, — это даже не вопрос, Арима просто знает. Не понимает, но знает.       Он подходит к ней безшумно, пока девушка читает какую-то книгу. Тсунаеши вообще любит читать, но призналась, что раньше предпочитала мангу.       — Что читаете в этот раз, Тсунаеши-сан?       Многие из книг, которые он видел в её руках, когда-то принадлежали Нане Вашу-Саваде. Тсунаеши их унаследовала, словно в насмешку и последний жест милосердия от вышестоящих.       — Скучаю. Она была самым близким мне человеком, Арима-кун, — она говорит медленно, тихо, с привычной грустной улыбкой. Разве что чуть более искренней, более живой, чем обычно. — И я вроде бы просила называть меня просто Тсунаеши или Еши. Когда ты ко мне так обращаешься, я чувствую себя старухой.       Она смеется и чуть откидывается назад. Балетка болтается на кончиках пальцев и вот-вот свалится. Еще одно отличие Тсунаеши от других детей и подростков — она предпочитает носить балетки. Зачастую — белые, которые легко запачкать, но у нее они всегда чистые.       Арима находит в этом определённую иронию, которая Тсунаеши совсем не нравится. Девушка вообще не любит выбиваться из массовки, словно бы боялась привлечь чужое внимание. Глупо — ближайшие пару месяцев оно и так будет к ней приковано, новички из внешнего мира здесь редкость, а ее случай и вовсе — практически уникален.       — Хорошо, тогда... — он задумывается на пару секунд, прежде чем продолжить. — Я буду вас звать Еши-сан.       Девушка вздыхает, понимая, что обращаться к ней будут исключительно так — безукоризненно вежливо, с суфиксом, который вместе с прозвищем звучит как-то глупо. Серые глаза смотрят на него устало и чуть насмешливо.       Какой же ты ребенок, Арима-кун, читает он в ее глазах и в его душе почти поднимается детская обида. Маленький глупый ребенок, что играет во взрослого. Глупый, глупый, глупый. Его притягивают к себе, прижимая к теплому боку. Кишо с интересом косится на иероглифы в книге, которую тут же с громким хлопком захлопывают. Тонкие пальцы с корокими ногтями щелкают его по носу.       — Ты еще слишком мал, чтобы читать подобное, Арима-кун.

***

      Тсунаеши уже семнадцать, Ариме скоро будет десять.       Их отношения можно характеризовать просто — старшая сестра и младший брат. Ни у Аримы, ни у Еши-сан, как он привык называть ее даже мысленно, такого раньше не было. Это тепло отдается чем-то интимным, личным, в чем нет места посторонним.       Прошло три года, но у Еши-сан всегда грустная улыбка и теплые ладони, которые сберегут любую душу. У Еши-сан все так же душа на распашку, большие серые глаза и мягкое сердце. Она все так же кажется внешне младше своего возраста, но глаза у нее — слишком старые на таком юном лице, как и у него самого.       — Мне не нравятся мои глаза, — один раз призналась ему Еши-сан, чуть поджимая губы. Она оттягивает веко, словно желая показать весь глаз целиком. Или выдрать его с корнем из глазницы. — Они серые, пустые. Будто бы пепел какой-то. Или выгоревшее небо.       — У меня они тоже серые. И почему именно небо?       — И все же они другие, — она легонько щелкает его по носу и усмехается уголком губ. — А небо... Меня так раньше называли близкие. До того как я попала сюда.       Еши-сан издает неловкий смешок и треплет собственные волосы.       — Признаться честно, я это ненавижу, — доверительно говорит ему. — Принимающее, светлое, всепрощающее небо... До чего же противно сейчас от осознания, что все это для них ничего не значило.       Девушка замирает, на секунду уставившись в одну точку и на миг ему кажется, что в чужих глазах вспыхивает самое настоящее пламя.       — Если бы они не ушли, то моя мама была бы жива, а я бы здесь никогда не появлялась.       Еши-сан грустно смотрит на собственные руки, не скрытые рукавами рубашки и не прикрывающие шрамы от катаны и лезвий, которые ей вручили по прибытию, заставляя тренироваться наровне со всеми. У нее много шрамов, и даже нечеловечская регенерация полулюдей не помогает — следы от стали остануться с ней на всю жизнь и по смерть, ведь парочку раз ей вогнали в тело сталь до самой кости.       — Но мы бы тогда никогда не встретились, — говорит, словно бы желая успокоить девушку, Арима, чувствуя, что это совсем не помогает.       Он никогда не умел утешать — его этому не учили.       — Да, — она кивает, и прикрывает глаза, словно вот-вот заплачет. — Мы бы тогда никогда не встретились.       Воцарившаяся после этих слов тишина кажется мертвой.

***

      Время летит слишком быстро.       Ему одиннадцать, когда он начинает ходить с Еши-сан на задания. За ней шлейфом тянется запах крови и ванили, девушка легко крутит лезвия куинке и разрезает тело гуля на части с полностью безэмоциональным лицом, но той же ночью обязательно будет прижимать лицо к сложеным в молитвенном жесте рукам у алтаря и тихо шептать молитву за упокоение чужой души.       Ему тринадцать, когда Еши-сан впервые признается ему, что ей жалко гулей.       — Те не выбирали такую жизнь, — у девушки, нет, уже женщины, на щеках горит румянец, а из рта пахнет дорогим саке, которое та пьет всего-то третий раз в жизни. — Они не могут есть ничего из нормальной еды, но тоже хотят жить. Им попросту не повезло.       Он не знает, что думать об этом, но молчит.       Ему четырнадцать и он уже ходит на задания самостоятельно, и обязательно раз в неделю встречается с Еши-сан в каком-то кафе, где та неизменно заказывает горячий кофе с молоком и рассказывает о собственной жизни так, словно бы все прекрасно и у нее на руках нет крови.       Ему пятнадцать, когда он впервые идет в школу и даже заводит друзей, одного из которых ему потом придется убить — Минами опасна для общества, и он не может позволить ей жить, даже если хотелось обратного.       — Понимаю, — Еши-сан горько усмехается и прячет глаза за челкой, трепля ему волосы, и после протягивает книгу и лимонные леденцы — единственные конфеты, которые она вообще ест. — Попробуй отвлечься от этого, станет немного легче.       Ему семнадцать, когда он встречает Одноглазую сову и выходит из битвы победителем и обладателем нового оружия. Его поздравляют всем отделением и лишь один человек серьезно спрашиват, смотря прямо ему в глаза:       — Ты хоть новых шрамов не получил, Арима-кун?       — Забавно слышать это от вас, Еши-сан.       А потом ему исполняется восемнадцать и буквально на следующий день он узнает, что Саваду Тсунаеши нашли убитой в собственной квартире.       — Это не были гули, — качает головой наставник на вопрос, почему они не помогают с расследованием.       Убийцу они так и не находят.       Арима же знает, что убийцы и вовсе не существует.