Can you feel my heart?

      

. . .

      Сону открывает глаза, скользя ленивым взглядом по серому потолку, и медленно переворачивается на бок. Умиротворённое лицо спящего напротив уже не вызывает улыбку умиления, но всё ещё дёргает какие-то ниточки внутри. Те, что, кажется, вот-вот порвутся. Он рассматривает снова и снова каштановые пушистые прядки, скрывающие лоб, длиннющие ресницы, прямой нос с родинкой, которую целовал больше тысячи раз точно, плотно сомкнутые пухлые губы и острую линию челюсти. Сону приподнимает руку и замирает. Что он собирается делать? Коснуться лица? А зачем? Провести нежную линию по тёплой щеке, но при этом не почувствовать у себя внутри ничего, кроме колючего холода? Очертить контур по привычке зацелованных губ, но скривиться в отвращении к самому себе? Он понятия не имеет, что хотел сделать, а потому, опускает ладонь на постель между ними. В те ровные десять сантиметров, отделяющие сейчас их тела, когда как раньше не бывало и миллиметра. Сону сжимает челюсти и крепко жмурится, заставляя круги под закрытыми веками расцветать радугой, а затем...видит совершенно другое лицо, всё ещё не открывая глаз. Он мысленно переносится в квартиру, где чёрные шторы плотно закрыты и нет тонких занавесок, пропускающих утреннее солнце и весенний ветер. Где на всегда прохладных тёмно-синих простынях его тело ощущает себя на своём законном месте. Где в крепких объятиях других рук он чувствует себя так желанно, как никогда. Где сердце заходится в сумасшедшей чечётке от одного только низкого шёпота. Он так устал и он слишком слаб. Едва сдерживая недовольный и раздражённый стон, Сону заставляет себя отвернуться, а затем и вовсе соскользнуть с кровати, одёргивая широкую белую футболку, едва прикрывающую худые бёдра с проходящими уже следами жадных и жаждущих пальцев. Каждый раз, когда он уходит, его заученная речь звучит монотоннее, чем диктор новостей вечером по центральному каналу. Каждый раз, когда он идёт на «уроки по самообороне», он мысленно уже тысячу раз успевает представить, где на этот раз расцветут багрово-аметистовые соцветия. Ему с каждым разом всё труднее скрывать. Ему с каждым разом всё меньше хочется это делать. На кухне он наливает себе половину стакана холодной воды и неспешно тянет по пол глотка, вглядываясь в зеленеющую улицу за распахнутым окном. Он задаётся вопросом: и как Сонхун до сих пор во всё это верит? Когда ноги и поясница лишь в определённых местах усеяны отметинами, словно россыпью микрокосмосов; когда от поцелуев уворачиваться становится нормой; когда в одной постели их тела больше не соприкасаются, а тихое «доброй ночи» не получает ответа. Почему он до сих пор ничего не прекратит, если, наверняка, в глубине души уже давно всё понял? Сону слишком крепко задумывается, щуря лисьи глаза на разбушевавшееся солнце, и не слышит совсем за спиной шагов. Чувствует лишь скользящие по талии тонкие пальцы, крадущиеся к втянувшемуся животу, и широкие ладони, прижимающиеся к покрывшейся мурашками коже. Даже футболка не спасает. Кожа горит, словно её клеймят эти, некогда любимые, руки. Хотя всё должно быть наоборот...       - Не спится в такую рань, солнце? - вздыхает Сонхун, утыкаясь носом в горячую шею, а у Сону пальцы белеют, сжимая стакан с водой. Солнце. Солнце освещает всё вокруг. Дарит тепло и радость. Оно даже издевательски жёлтого, яркого, такого тошнотворно позитивного цвета. Его с ним ассоциировать больше нельзя. Он потерял это право, когда встретил Луну и не сдержал желания спрятаться за неё, позволяя накрыть себя ледяной темнотой. Говорят, что Луна слишком маленькая, чтобы закрыть собой Солнце...что ж, он теперь может доказать обратное, пряча свои лучи в чужой тени.       - Не спится, - глухо отзывается он, едва вздрагивая оттого, как мягко Сонхун втягивает запах с его кожи. - А тебе?       - Услышал, как ты проснулся. А я так давно не заставал тебя по утрам из-за учёбы. Обожаю, когда ты такой мягкий и... И остальные слова превращаются в белый шум, потому что взгляд Сону стекленеет, а рёбра сдавливает чужая хватка, вжимая спиной в широкую грудь. Он машинально отклоняет голову влево, предоставляя больше доступа нежным губам, и старается не уронить стакан, вцепляясь в него так, будто он единственный оплот здравого смысла. Только его здесь больше нет. Ни Сону, ни здравого смысла. От одного только оболочка, от второго сотрясаемый воздух. И, когда его пальцы настойчиво разжимают, забирая нагревшееся стекло и отставляя его подальше, сознание накрывает густой пеленой, как и глаза цвета жжёного сахара. Тело легко взмывает, подхватываемое под заднюю часть бёдер, а затем находит опору на гладкой столешнице, что слабо холодит пылающую бледную кожу, тщетно пытаясь помочь прийти в себя. Уворачиваться уже попросту нет смысла, когда приоткрытые, в поисках нового вдоха, губы трепетно и вожделенно накрывают другие. Сону жмурится вновь, пытаясь отыскать в себе сил, чтобы оттолкнуть, но, упираясь ладонями в плечи, он сжимает их тонкими пальцами как-то отчаянно. Будто не разорвать эту связь хочет, а лишь прочнее сделать, едва не врезаясь короткими ногтями в такую же, как у него, разгорячённую кожу. Отвечает с каждым столкновением всё более озверело, почти что рыча утробно, и не сдерживается совсем, чувствуя, как острые зубы впиваются в мякоть его нижней губы. Позволяет своим ногам сцепиться на обнажённой пояснице, а длинным пальцам повторить путь запретных, так плохо скрываемых, чужих. Перед его закрытыми глазами молниеносно проносится сотня воспоминаний вперемешку и это ведёт его, кружа голову и путая сознание. Пока широкие ладони забираются под футболку, оглаживая выгнутую спину и накрывая острые лопатки, Сону прокручивает одно замутнённое в памяти утро на крохотной кухне чужого дома. Вместо сладкого кофе - крепкие сигареты, от которых в носу щиплет и глотку дерёт. Вместо сытного завтрака - жадные, каждый раз как последние, поцелуи. Вместо ласковых слов - лишь звериный рык в самое ухо о глубоких тёмных чувствах и потаённых желаниях. Он слышит, будто не свой, сорвавшийся первый стон и охает громко, когда всё его тельце сгребается крепкими руками и прячется в них, словно от всего мира. Только сейчас Сону вспоминает друг, что солнце, хоть и одно, но его хватает на всех. Он улыбается слабо, вздыхая задушено, и запрокидывает голову, чувствуя, как болезненно сжимаются на горле зубы. И невольно вспоминает прошлую неделю, когда точно так же его касался другой рот, стараясь не оставить следов. Но так отчаянно желая это сделать, отчего сжимал пальцы на мягких бёдрах сильнее, делая это хотя бы там. Оставляя о себе напоминание физическое, а не только в ветреной, шальной памяти. Сону усмехается, вплетаясь пальчиками в каштановые пряди старшего и притягивая его к себе ближе, буквально вгрызаясь в припухшие губы. Мозг услужливо и дальше подбрасывает яркие картинки одной из ночей, когда под чистым лунным светом, он, словно утопающий за соломинку, цеплялся за холодные перила балкона, выгибаясь до боли в пояснице и позволяя разрушать себя на атомы, чтобы после собраться обратно. Этими же руками, что сдавливали так сильно и тянули так резко. Сону улыбается широко, не сдерживая громкого стона, чувствуя длинные пальцы на внутренней стороне бёдер, где следов чужих уже почти не осталось. Он сжимает намеренно волосы на затылке Сонхуна, получая в ответ короткое шипение и вдавленные в молочную кожу подушечки. И память...растворяет в туманной дымке его Луну, под закрытыми веками оставляя теперь лишь то, что и так стоит у него перед глазами. Он открывает их, расфокусированные, заволочённые пеленой, и встречается с тяжёлым и тёмным взглядом кофейных напротив. Сонхун дышит тяжело, не убирая рук с податливой мякоти, но и не склоняясь вперёд. Смотрит нечитаемо из-под чёлки и облизывает медленно губы, словно на них кровь осталась, которой он потерять не хочет ни капли. Сону думает, что осталось...но не кровь. А чувства. Которыми они два года делились, наполняя друг друга, которые каждый из них пил не в равной степени, забывая при этом восполнять другого. Те, что остались только на кончиках пальцев, губах и тонким слоем на самой коже. Лишь одного из них. Сону думает, что его кожа давно запятнана и запачкана чужой любовью, без остатка для этой. Сонхун наклоняется так близко, что ещё один вдох и их губы снова соприкоснутся, но никто ничего не делает. Вместо этого звучит лишь надломленный шёпот:       - Так он тебя целовал? И земля, стой Сону на своих двоих, обязательно ушла бы из-под ног. Но он сидит на нагревшейся от его тела столешнице, так судорожно цепляющийся за жилистую шею и широкие плечи, и смотрит испуганно, будто в дуло пистолета, а не глаза, некогда любимого, человека. Или может быть всё ещё? Первые слёзы срываются сами. Когда Сонхун не кричит, не бьёт посуду и не рвёт их совместные фото. А проводит нежно, одними лишь кончиками пальцев по тёплой щеке, собирая солёные капли, и всё ещё разглядывает глубину блестящих, сахарных глаз. Сону думает, что лучше бы смотрел сейчас в дуло и содрогался от страха, а не от молчаливых рыданий в руках того, кто, кажется, наконец, устал всё это терпеть. Ладонь, лежащая до этого на худом бедре, неспешно поднимается вверх, снова укладываясь на поясницу, пока другая ласково касается шеи прямо под челюстью. Сону будто крутится в блендере, пока собственные чувства и эмоции беснуются в грудной клетке. От внезапного приступа болезненной нежности сводит все внутренности и почему-то хочется вырвать себе самому сердце. Отчего-то просыпается сразу совесть, долбящаяся изнутри с неистовым воплем. Где-то из глубины воскресает, казалось бы, давно сгинувшая любовь, и воет оглушительно. Бешеным потоком, как солнечные лучи за окном, вырывается ласка, желая окутать не дрогнувшие широкие плечи и согреть в себе, утопить в себе... Земля уходит. Но не из-под ног. А из-под носа. Сквозь слёзы нервный, истерический смех получается ещё более откровенным и каким-то пугающим. Сону, не боясь причинить ещё большей боли, вцепляется ногтями в чужую шею, помечая полумесяцами влажную от испарины кожу. Ревёт, разве что не белугой. И понимает, что его Земля - прям сейчас уходит с его орбиты. Это он тот, кто создал собственный апокалипсис. Тот, кто создал взрыв на Солнце и разрушил всё живое на Его Земле, что последнее оставалось. В почти чернильных сейчас глазах напротив лишь боль. Топящая в себе, необъятная, пульсирующая и, как чёрная дыра, в себя затягивающая. Сону дрожит, всем телом тянется вперёд, обхватывая Сонхуна всеми конечностями так крепко, будто он - его последняя опора и надежда. Будто не стань его - и в этом мире держаться будет не за что. Становится вдруг нестерпимо холодно и страшно. Как, если бы солнечным погожим деньком, небо внезапно заволокло тучами и среди зелёной улицы разбушевался северный ветер. Когда тебе жарко на улице - ты всегда можешь уйти остыть в тень. Это будет твой выбор. Такой же, как когда Сону выбрал Джея, безумно бросаясь в его тень и отдавая всего себя на растерзание чувствам. И не только. Память, словно взбесившаяся, как на зло гоняет перед, теперь уже распахнутыми в ужасе заплаканными, глазами одну за другой картинки из недавнего прошлого. Под пальцами вместо крепко сжимаемой шеи, ощущаются влажные после душа чёрные волосы. Под ногтями, вместо фарфоровой кожи, внезапно крепкая спина и татуированные предплечья, за которые он точно также совсем недавно хватался в поисках точки опоры, чтобы совсем не свихнуться, прогибаясь на тёмно-синих простынях. На дрожащих губах, вместо солёных слёз, едкие укусы и безжалостные поцелуи, тиранящие, высасывающие душу и не оставляющие шанса. Он сдавался. И делал это каждый раз добровольно, ощущая, как поперёк горла ему уже приторно-сладкая нежность, пачкающая липкой патокой. Как сводит желудок от любовно-ласковых взглядов, словно они отрава в чистом виде, пускаемая внутривенно. Как бесконечно ломило кости от жажды быть надломленными, испытанными и подчинёнными. Как раз за разом кожа зудела от осторожных прикосновений, словно он хрупкая бумажная кукла. Его Земля отчаянно нуждалась в нём, как в своём самом главном светиле и божестве, молясь каждый день и уповая. Но ему казалось, что Земля не нужна ему. Такая безмолвно обречённая любить, повиноваться и поклоняться. Готовая и податливая. Преданная ему. И им же преданная. Сонхун так и не отводит взгляд, всё ещё с мёртвой темнотой глядя на Сону, пока тот, глотая теперь слёзы, молчал. Потому, что, как бы глупо эта старая поговорка не звучала, но: если ты извинишься перед разбитым стаканом - это не склеит его обратно. А потому, он молчит, не смея также опустить глаз. Сделать это - значило сдаться. Капитулировать. Позволить разорваться последней нитке, что сдерживала весь бушующий шторм у него внутри. Он пытался, так сильно пытался жалеть себя в тот момент. Но выходила лишь сухая и острая, как наждачка - ненависть. Когда побледневшие и слегка пересохшие губы приоткрываются, он готов уже, кажется, ко всему. Кроме слов о прощании.       - Я проснулся от звука сообщения, - бесцветно произносит Сонхун. А Сону до скрежета зубов хочется, чтобы он прямо сейчас повторил это своё ненавистное и проклятое «солнце». - Джей написал тебе...с вопросом о сегодняшней встрече... С губ Сону срывается судорожный вздох, и он крепко поджимает их, боясь прервать старшего. Но тому не так уж и много нужно сказать...       - Сегодня также в восемь? ...чтобы Сону физически почувствовал, как, некогда (а может быть всё ещё) любимые, пальцы в тисках сжимают его замирающее сердце. Он бы, честно? Позволил его сейчас разорвать, если это хотя бы на грамм утолило боль сердца напротив. Ему внезапно становится безумно жаль...только чего непонятно. Но длинные пальцы, даже не дрожа, лишь крепче обхватывают тонкую шейку, упираясь большим и указательным прямо под челюстью, и заставляя затылком упереться в навесной шкафчик. Однако воздух всё ещё на полную поступает в лёгкие, горло не сжимается в судорожных вдохах, а глаза не слезятся, как он привык, что бывает при их с Джеем периодичных встречах. Сону смотрит загнанно, чувствуя, как подсыхают на щеках дорожки слёз, и ждёт. Ждёт, когда же уже, наконец, Сонхун сдавит его дыхательные до ослепляющих белых пятен перед глазами и заставит молить о пощаде и жалеть о содеянном. Но он ничего не делает. Оглядывает лишь безучастно, всё также мёртво и холодно, склоняет медленно к плечу голову и оглаживает большим пальцем набухшую на шее вену. Неожиданно прикосновения со всего тела исчезают, а Сону хочется вскрикнуть и остановить. Удушливо холодно, морозно липко и непривычно пусто, но...так ненадолго. Сонхун лишь перемещает ладони на подол широкой футболки и нарочито медленно тянет её вверх, вновь возвращаясь глазами-безднами к заплаканным и покрасневшим. Открывает сантиметр за сантиметром бледной кожи, чувствуя, как тяжелеет дыхание и рассыпаются мурашки. Скрывает лишь на миг потерянное выражение лица, стаскивая белую ткань через голову, и отбрасывает назад, снова открывая взору любимое тело. Сону впервые за два года чувствует себя до костей обнажённым. Кожа снова будто клеймится под цепким взглядом там, где он её касается. Сонхун не трогает. Просто разглядывает изучающе, будто видит впервые. А Сону готов поклясться, что впервые. Он так беспомощен, открыт душой и чувствами перед ним - впервые. Он так вздрагивает от одного лишь кроткого взгляда глаза в глаза - впервые. Ему даже кажется, что прямо сейчас - это было то, что называют «смотрит в душу». Только вот у него её, наверное, нет. Сону сокрушительно опускает голову, не в силах больше смотреть в зияющую пустоту. Нет точной формулы для любви. Нет точных правил в галактике. Но просто так всегда было заведено, что Солнце - главное светило. И ему не нужен никто для того, чтобы счастливо жить. Все просто крутятся рядом, преклоняют колени, молятся, любят и боготворят. А оно лишь нехотя дарит своё тепло тому, кто попадается на пути. Освещает того, кто попадается на пути. Но так никогда никому и не принадлежит. Сону так думал. Пока внезапно не скрылся в тени одной маленькой Луны. Пока внезапно не понял, что также, как и он Земле, она всё-таки нужна ему. Жить одному, выбирая кому светить - хорошо. Жить для того, чтобы помогать другому, освещая его жизнь - наверное, всё-таки, лучше. Сону не знает. Он всегда жил лишь для себя. И так и должно быть. И так правильно. Пока ты не позволяешь кому-то любить себя, беря за него ответственность. Сону закрывает глаза. Долго смотря на солнце - можно ослепнуть. Икар, пытаясь к нему приблизиться, - сгорел. Гуляя беззащитно под открытым и палящим - есть риск заработать солнечный удар. Но Сонхун был всегда предельно осторожен. Пытался. Но по итогу, кажется, тоже ослеп и сгорел.       - Сону-я? - возвращает его тихий слегка осипший голос. Хочется ответить на ласковое прозвище. Хочется просто ответить. Но он молчит. Ему стыдно сейчас даже просто согласно промычать. Ему кажется, что он не достоин. Однако голые рёбра накрывают горячие, неизменно, ладони, заставляя вздрогнуть всем телом, но не открыть глаза. Сонхун держит крепко, чуть слышно дыша, а затем наклоняется вперёд, мягко прислоняясь лбом к острым ключицам.       - Скажи...сегодня также в восемь? - повторяет он вопрос, написанный Джеем. Сону крепко жмурится. Ему хочется, очень сильно хочется плакать, но он не может. Он лишь поднимает руку, замирая над каштановым затылком, и не движется, не позволяет себе. Ему нужно ответить. От него этот ответ, как воздух ждут. А он дышит через раз и чувствует, как суставы выкручивает от желания прикоснуться. Впервые так больно с Ним.       - Сону-я? - надломленно зовут, прожигая дыханием голую кожу. Правильного ответа, кажется, нет. Ответь он «да» и это уже неправда. Он не хочет видеться с Джеем, не хочет думать о нём, его прикосновениях, поцелуях и огненном шёпоте на ухо. Не сейчас, когда пытается впитать в себя каждую букву, сказанную Сонхуном. Каждый вдох и выдох, поглощая собственной кожей. Ответь он «нет» и...это тоже неправда. Сонхун не изменится. Пройдут неделя, две, быть может, месяц. Он устанет быть таким, каким нужно Сону, устанет давать то, отчего тот сбежал однажды к Джею. Он снова станет собой: заботливым, нежным и трепетным. Чувственным, ласковым и осторожным. И Джей всплывёт в памяти ярким пламенем, поджигая внутренности, и подламывая колени от желания испытать всё вновь. Но без Сонхуна сейчас - он тоже себя представить пока не может. Сону всегда жил для себя. Даже, когда позволил Сонхуну себя полюбить.       - Сегодня - нет, - почти не слышно, но совершенно уверенно шепчет он в ухо старшего, разрешая себе, наконец, снова запутаться пальцами в мягких волосах и чувствуя, как рёбра опутывают руки, вырывая последний воздух.       - А завтра? - болезненно отзывается Сонхун, прижимаясь влажным поцелуем к яремной впадине.       - И не завтра, - мелко мотает головой Сону, второй рукой оплетая широкие плечи и прижимаясь теснее кожа к коже.       - Солнце? - такое желанное сейчас прозвище слегка приглушённое где-то под челюстью.       - Я твоё солнце... - будто просящее, молящее куда-то в воздух. Не сегодня. Не завтра. И может даже не через неделю. Но Сону наверняка ответит на то сообщение от Джея. Наверняка ещё встретится с ним также в восемь. Наверняка увидит до конца разбитое сердце на самом дне потемневших и пустых глаз. Наверняка покалечит немного своё, пока отрывать будет болезненно от него чужие цепкие руки, обещавшие беречь его и хранить. Но не сегодня. И не завтра. Он лишь крепче сжимает Сонхуна в объятиях, краем глаза замечая, как за окном небо затягивается тучами, скрывая от Земли яркое Солнце, и растворяется в умоляющих его остаться поцелуях.