Побег

Несмотря на то, что тюрьма бывшего Небесного Владыки, охранялась строже, чем чья-либо ещё на протяжении последних двух тысяч лет, пропасть из неё пленнику не составило большого труда. И пусть на поиски Цзюнь У были брошены все силы — это ведь Цзюнь У, он точно не успокоится, а захочет отомстить — его так и не сыскали. Ни в первый месяц, ни в последующие. Казалось, что он просто испарился, забрав с собой умучившегося Мэй Нянцина. Будто двухтысячелетнее наваждение наконец-то рассеялось, и призрачная история призрачного принца канула в Лету. Мир пришёл в состояние настолько тихое и обыкновенное, что это даже было пугающе. Никаких новых монстров, вылезающих из вулкана, никаких проклятий вроде Поветрия Ликов, никакого напоминания о Безликом, помимо разрушенной Столицы. Всё поселение богов напряжённо молчало в духовной сети, лишь изредка проскальзывали мелкие диалоги, в основном поддерживаемые заложницей бесконечных свитков и счетов — Лин Вэнь. Её одну никак не волновала судьба Цзюнь У, и она с неохотой координировала его поиски. С её новообразовавшимися синяками под глазами тюрьма или смерть оставались неплохими вариантами. Первое она видела долгожданным отдыхом, второе вовсе никак не воспринимала. В любом случае, поймать Императора у них не было и малейшего шанса, просто потому что прятал его никто иной, как Мэй Нянцин. За столько сотен лет он научился скрываться и от демонов и от Небес. И Его Высочество, с уставшими несчастными глазами и стёртыми от божественных оков запястьями, теперь был в относительной безопасности от тех самых божков, которых вырастил сам. Играть в любящего папашу, прикрывающего косяки своих отпрысков, на протяжении стольких лет оказалось слишком затратно. Из принца действительно вышел манипулятор высшего уровня. В конце концов, он был таким жёстким и покровительственным, и при этом отдавал так много сил в попытках прикинуться понимающим Владыкой. А по итогу — он полагал, что хорошее отношение может подкупить подданных, но это не сработало. Он полагал, что страх может заставить всех заткнуться, но и это не помогло. Он потерялся. Он правда перестал понимать, почему всё время остаётся на другой чаше весов, отдельно от всех, почему, каким бы хорошим или плохим он не был, эти боги, эти люди всё равно бросят его. Не бросил один и то, сомнительно. Смотреть на него — что искать себе головную боль, а принц смотрит. Так странно, отчасти презрительно, отчасти с этим ярким негласным «Почему?» во взгляде. И Нянцин отворачивается, только бы не видеть этого смятения на чужом вновь прекрасном, однако сером лице. Этих «почему» так много. Почему ушёл? Почему не вернулся? Почему притворялся? Почему при первой возможности сбежал снова? Почему, почему, почему... Почему ты здесь? Это интересно. Но в воздухе витает лёгкая тишина, тоскливостью стягивая горло, так что никакие слова не лезут. Нянцин предлагает ему помочь, а помочь есть в чём — спутанные волосы скованными руками не расчешешь, ослабшему телу нужны еда и вода, да хотя бы расстелить кое-какую кровать — дело совсем не королевское. Его Высочество всегда Его Высочество. Его Высочеству нужен долгий отдых и поддержка, оказать которую трудней, чем затянуть петлю из витающего вокруг непонимания. Принц понятия не имеет, зачем он тут, в этом мире. Нянцин понятия не имеет, как удержать его на знакомой тонкой грани. — Почему бы тебе... — «просто не убить меня?» прочитать несложно. Ответить сложнее, ведь есть вещи, которые никогда ни за что не слетят с языка. Нянцин готов убегать от этого вопроса так же, как от тысячи других. — Ваше Высочество, — он качает головой, не в силах придумать отговорку, но принц опережает его. — «Моё дорогое Высочество», — тихо, почти шёпотом, словно некий секрет. Всё равно никто, кроме них, не вспомнит. Видно, что не противно, но ранит. Ранит, как обещание всегда быть рядом, очередное. Принц хмурится, будто собирается прогнать. Однако впервые Нянцин настолько уверен в своём решении — он не уйдёт, что бы ни случилось. Если и выйдет, то не дальше метра от двери, чтоб не злить лишний раз, а после сразу вернётся. Он готов. Готов терпеть острый взгляд и тишину, готов ждать, сколько потребуется, даже если Его Высочество никогда не простит. Главное, что теперь они неразлучны, всё остальное будет в порядке. — Моё Высочество, — Мэй Нянцин пробует опять. И этого вполне достаточно для объяснения. Как же убить «своё» и «дорогое»? Невозможно. Всё, что он может, это мять в руках гребешок и бояться приблизиться на лишний шаг. Взгляд в пол и плечи опущены. Если бы ноги не стали ватными, он наверняка упал бы на колени. Потому что принц ему не отвечает, даже больше не смотрит. Сам с кроватью расправляется и ложится подальше, будто Нянцин вообще способен залезть в ту же постель, а может просто пытается слиться со стеной, чтоб больше так не давило всё в этой маленькой комнате. Нянцин ловит себя на мысли, что и скандал было бы легче пережить, но Его Высочеству нужен отдых, и глупый советник Мэй не находит ничего лучше, кроме как устроиться у кровати, лишь бы не уходить. Это то, что ему придётся выносить ещё долго, прежде чем принц сможет обратить на него внимание. Но в день, когда это произойдёт — радостный туманный день, когда сквозь новую пробоину в крыше будет крапать дождь — Нянцин станет самым счастливым человеком за последние пару тысяч лет. Ведь в этот день, когда облака стянутся в грозовую тучу, ливень смоет их невзгоды, и потерянный взгляд принца прояснится. — Моё Высочество, — зовёт, требует посмотреть, отвлечься от серых пейзажей, и впервые принц оборачивается на голос. На лице его растерянность, но тёмные глаза чисты, как если бы он наконец отошёл от затяжного сна. Очутиться здесь, в далёком домике средь одиноких лесов, поодаль от людей и богов, так странно, что он не сразу вспоминает, как оказался в подобном положении. Но переваривать себя в ошибках прошлого больше нет сил. Нет сил вспоминать, и остаётся только осесть под окном, слушая, как в собственной пустоте гремит гром. Нянцин поднимает его, осторожно, трепетно, ласково, не касаясь изувеченных запястий, — они всё ещё не могут снять оковы, но способ точно найдётся — и ведёт прямиком на улицу, казалось бы, под дождь. Под ливень, где принц может закрыть глаза и в первый раз за столь долгое время ощутить, как эмоции возвращаются в слабое тело, как мешаются холодные капли с редкими тёплыми и солёными. Эта летняя гроза, очередная летняя гроза, унесёт за собой боль, расплескав её по лужам. Останется лишь хорошее. Прохладный ветхий дом ещё наполнится уютом. — Моё Высочество, Вы не заболеете, если мы будем и дальше стоять тут? — Глупый вопрос. Нянцин и не подумал об этом, когда они вышли за порог, просто почувствовал, что принцу это необходимо, словно в старые добрые времена, когда он мог угадать, что угодно, по одному взгляду. Теперь задавать его не было смысла, и это даже развеселило Его Высочество. Улыбку он выдавить так и не смог, но Нянцин понял. — Спасибо. После стольких лет молчания голос охрип. Сказать такое явно далось принцу нелегко. Не физически. Он казался ещё более растерянным, чем прежде, но смотрел ровно на Нянцина, как будто принимая его «рядом» и «всегда», доказанное месяцами тишины. Как будто ему больше не нужен был никто другой, и вся Небесная Столица не сравнилась бы с такой находкой. Мэй Нянцин колебался всего секунду, однако так и не посмел улыбнуться. Он по-особенному учтиво кивнул и преклонил колено перед своим принцем, возвращая вещи на свои места. Так было, так есть и так будет. Теперь, когда Его Высочество пришёл в себя, он волен выбирать их судьбу. Он и вовсе никакие не звёзды — Нянцин больше не верит линиям на ладонях. Что бы там ни было предначертано, а сейчас всё хорошо, и никто не посмеет их тихую идиллию разрушить.