for your love

i wanna leave you alone in the middle of the night

      — Ты же понимала…       Нет. Катерина не понимала. Не знала, что уходить будет так больно. Если бы знала, она бы всё равно начала, она бы привязалась. Если бы Катерина могла вернуть время назад, она бы всё повторила. Повторяла бы снова и снова, как помешанная, но она не может.       Не может оставаться в одном моменте. Чувствует, как тонет. Она знает — будет хуже.       Она надеется. Она немножко ждёт.       — Нет, — отвечает она слишком резко, от чего сидящий рядом с ней Тарас несильно дёргается. — Не понимала, — она поднимает на него голову. — Никто из нас не знал, — Катерина смотрит на собранные чемоданы, а потом переводит взгляд на электронные часы в аэропорту — 7-31. Рейс через час.       — Ты хочешь остаться? — спрашивает Тарас. — Тебе необязательно улетать прямо сейчас.       — Нет, — тяжело вздыхает. — Если останусь, то прилечу не туда, куда нужно, — она усмехается своей недошутке.       — Ты даже не попрощалась.       — А зачем?       Чтобы чувствовать свою беспомощность? Чтобы боль, разочарование и тоска накрыли с головой? Чтобы плакать от слабости? Лучше со смертельной тоской в сердце, с ужасом в груди, сидеть и чувствовать, как что-то — важное? — умирало, увядало, близилось к концу.       — Уверена?       — Да.

***

      Дамиано бежал. Кажется, что никогда так сильно никуда не спешил. Его часы показывали 7-31. Он боялся на них смотреть, думал, время — вода, оно только мешает. Бежал с надеждой успеть, поговорить, успокоиться. Но он не успел…       Парень открывает дверь гримёрки с резким шумом. На ней до сих пор написано «Украина», но внутри украинским духом и не пахнет. Он в момент расстраивается, заходит вглубь, забывая закрыть за собой дверь. Рассматривает столы, кресла и стены, а сердце его сжимается. Бьётся всё медленнее и медленнее, словно ему нечего больше качать, словно кровь в его жилах заледенела, словно он сам стал айсбергом. Айсбергом, который играет роль Титаника. Айсбергом, который сотни лет будет плавать в океане.       Он чувствует… страдание. Боль — это просто боль. А страдание — это боль по поводу боли. Физическая боль не может быть слишком сильной — здесь есть жёсткие биологические ограничения, а вот производимое человеческим умом страдание может быть поистине бесконечным.       — Уехала? — он слышит голос позади себя. Виктория медленно подходит к нему и становится рядом — на место, где стояла Катерина, когда пыталась научить итальянцев песни. — Ничего не оставила? — она поднимает на него взгляд.       — Ничего. Абсолютно, — не двигается, лишь глубоко и шумно дышит. — Интересно.       — М? Интересно?       — Да, — Дамиано облокачивается о стол. — Я ведь даже не знал, что так оно будет, — горько усмехается. — Ты знала?       — Что именно?       — Что после победы я буду сидеть в чужой гримёрной и думать, что и победа мне не нужна без неё.       — Нет.       — А я знал. Что будет плохо, но не знал, что так скоро.       Он разбился на миллионы кусочков и был не в силах собраться вновь. Она стала его слабостью. Чем-то, в чем он не мог себе отказать. Катерина умела с мраморным лицом смотреть страху в глаза и не моргнуть, не повести даже мускулом перед многими людьми. Но ему нужно было всего десять секунд, чтобы заставить её расплываться в улыбке. Она была единственной, кому Дамиано готов был сдаться. Гордый и сильный, он первый раз в жизни чувствовал нелепую уязвимость перед человеком. И это странное чувство, будто теряется контроль на огромной скорости и при этом хочется радоваться как ребёнок, что скоро будет удар. Она была единственной, кого он хотел оставить себе, отняв у всего мира. Единственной, к кому он хотел уйти, оставив весь мир где-то там, за спиной. Она стала его слабостью.       Душа изуродована.       В мае, в 7-38 утра Дамиано понял, прощай не наступило.       — Может быть у тебя ещё есть время? — Виктория кладёт руку ему на плечо в знак поддержки. — На входе сказали, что уехали они час назад. Ты можешь успеть, так ведь? — она аккуратно подбирает слова, говорит медленно, спокойно, пытаясь передать спокойствие ему.       Дамиано молчит. Он о чём-то напряжённо думает.       — Я не смогу.       — Почему?       — Если я увижу её, мне настанет конец.       Они ходили то туда, то сюда, не пытаясь завести разговор о чувствах. Оба знали — хорошим не закончится. Но и Катерина, и Дамиано выли внутри. Хотели сказать, поверить, поделиться, остаться… Они молчали, опасаясь быть ранеными.       Они оба думали, что игра не стоит свеч, что это слишком тяжело, но продолжали, потому что по-другому уже не могли, да и хотели ли они останавливаться?       — Ты хотя бы попробуешь. Ты сам мне говорил: лучше попробовать и провалиться, чем ничего не сделать и жалеть всю оставшуюся жизнь. Так, почему же ты сам не следуешь своим советам, Дамиано? — она становится напротив него. — Я не знаю, что ты чувствуешь, но я знаю, что ты точно этого хочешь. Я… знаю тебя.       — Ей будет хуже.       — Не будет. Вы в одной лодке, а мы — итальянцы, своих не бросаем.       Когда Дамиано стоит перед аэропортом, он думает вернуться, думает, что зря, не успел, уже ничего не исправить. Однако, делает шаги вперёд, оказываясь внутри. Его взгляд бегает по помещению, по головам людей. Дамиано делает медленные шаги, всматриваясь в каждое лицо в поисках взгляда, в котором он тонул, улыбки, которую он обожал, небольших морщинок около глаз.       Он собирает свою душу из осколков, когда видит её — расстроенную, тихую, одну. Она любая согревает его. Дамиано думает, что мог бы смотреть на неё всю жизнь.       А Катерина приходит в тихий шок, когда видит его в паре шагов. Она переводит взгляд на часы — 8-02. Рейс через полчаса.       — Катерина… — произносит он одними губами, пока девушка медленно поднимается со своего места и идёт к нему. — Я не сказал тебе «до встречи», — говорит Дамиано, когда она оказывается возле него.       — Я не сказала тебе, что…       — Люблю, — заканчивает Дамиано. — Я знаю. Я всё знаю. Мне не нужны слова, — замолкает. — Мне нужна ты. Это возможно?       Катерине кажется, что она заключает сделку с дьяволом. И этот дьявол точно будет сжигать её.       — Возможно, — она поднимается на носочки. — Я хочу держать тебя в объятиях сегодня ночью, — она шепчет ему на ухо. Её лицо в паре миллиметров, и Дамиано еле переводит дыхание.       — Ради твоей любви я сделаю всё, что бы ты ни захотела.       В следующий момент они оба оказываются на улице. Бегущие в неизвестность. Не знают, что будет далее, но далее будет потом.       Сейчас только они — смеющиеся, сумасшедшие, счастливые.       Сейчас только они.