тепло фарфоровых рук

у его любви были невероятного цвета сине-бирюзовые глаза, сияющие энергией, что билась у него в сердце, и добрая-добрая улыбка, способная растопить даже самый толстый лед. иногда сяо задумывался: а что, если когда-нибудь его непутевый возлюбленный станет причиной глобального потепления; что, если это будет его рук дело, ведь тонкие пальцы всегда согревали сильнее любого пледа. его любовь делала самый вкусный на свете травяной чай; казалось, у него по венам течет страсть к собиранию цветов, а веточки и листочки порой находились по всему дому и прилипали к одежде и босым ногам. они с ним часто ходили по полям, сминая мягкую и влажную траву, и ему на одном дыхании рассказывали о миллионах разных видов цветов, что попадались им на пути. сяо не интересовался таким; более того — до встречи с венти он вряд ли мог отличить цветок цинсинь от лилии калла, и не знал, как выглядят сесилии. но порой любовь заставляет делать вещи, о которых ты и помыслить не мог, так что теперь сяо знает названия всех тех пестрых цветов, что венти вплетал в его непослушные волосы. венти всегда любил делать венки, особенно из одуванчиков, и его ловкие руки, уже приноровившиеся к этому занятию, делали идеально ровные яркие украшения за считанные минуты. сяо честно пытался ему помогать, но руки его, за сотни лет привыкшие только к насилию и битвам, едва могли сплести что-то такое же достойное и красивое, как у его возлюбленного. венти на это никогда не ругался; наоборот, вел себя так, словно пытающийся развалиться комок цветов — самое лучшее, что он когда-либо видел. он всегда гордо водружал его себе на макушку, и улыбался так ярко-ярко, а смеялся так озорно и счастливо, что сяо едва не начинал плакать от неизвестного чувства, вспыхивающего у него в груди. а иногда и не сдерживался — пропускал пару слезинок, честно не веря, чем заслужил такого замечательного человека. и тогда получал теплые объятия от личного, пылающего солнца, чьи слова обжигали сильнее раскаленных жаркой погодой камней. венти всегда держал его за руку — негласное правило, установленное с тех пор, как с губ впервые сорвались пылкие признания в любви. сяо не то что бы был против — скорее очень смущен и слегка напуган. ведь несмотря на то, что рядом с ним легкой походкой вышагивал архонт, страх причинить вред, за много лет въеденный в сознание, тонкой ниточкой вплетался в каждую его мысль. а венти всегда успокаивал и умилялся такой заботе, хотя сяо в ней ничего милого, конечно, не находил. но разве можно спорить с тем, кто так бессовестно украл твое сердце? с полей они всегда возвращались с огромными кипами цветов: часть для венти, чтобы тот смог засушить их на будущее, а часть в виде венков, чтобы раздать их всем жителям мондштатда, встретившимся по дороге домой. венти всегда настаивал на этом, а сяо знал, какое удовольствие тому приносит лицезрение счастливых улыбок на лицах жителей его народа. и хоть венти не управлял ими, а они не знали, что он архонт, тот все равно считал каждого из них своей семьей. и любил он всех, кто любил мондштадт, даже тех, кто, как барбара, недолюбливал или ненавидел его самого. его любовь, несмотря на невинную внешность, целовалась жарко и горячо, касаясь руками и губами везде, где можно и нельзя. хотя, — хоть сяо никогда в этом и не признается, — касаться тому можно было везде; даже если он вдруг захочет дотронуться до его сердца, сяо лично даст ему в руки нож. его любовь заставила его почувствовать больше, чем тот чувствовал за всю свою жизнь, заставила сердце пропускать удары и бешено колотиться, мысли превратила в жидкую кашу, а тело — в миндальный тофу. у его любви была самая нежная кожа, самые мягкие губы и самое доброе сердце. у него же самого была куча сожалений, чувство зудящего пустотой одиночества и греховное сердце. он был запятнан грехами с ног до головы, и с каждым днем марался все сильнее, чтобы потом вернуться к своему богу и мысленно просить небеса простить ему его грехи; ведь его бог виделся настолько чистым, что даже касаться его казалось запретным плодом. его любовь всегда улыбалась, но сяо знает, что в душе тот хранил столько же боли, сколько и он. знает, что тот пережил ужасные вещи, скрытые в глубине сердца, поэтому и старался всегда быть рядом, чтобы поддержать. сяо не умеет поддерживать; ну какой из него эмпат, если всю свою жизнь он избегал общения? он мог только мягко взять за руку, провести пальцами по воздушно-мягким волосам, да дать понять, что он рядом и никуда не денется, только если венти сам того не захочет. венти был его личной свободой, которой у него никогда не было, и именно с ним он поверил, что жизнь заслуживает того, чтобы ее жить. что утро заслуживает того, чтобы его ждать, хотя бы ради тепла фарфоровых рук и мягкого голоса, напевающего под мелодию лиры. часто венти доставал и флейту, и в такие моменты сяо испытывал исреннее счастье. звуки флейты как будто забирали с собой весь гнев, боль и обиду, все сожаления и страхи, оставляя после себя только тихое спокойствие, такое приятное и до искорок в пальцах непривычное. с венти ему пришлось привыкнуть к нежным объятиям по утрам, поцелуям в макушку и разговорам по душам. сам венти никогда не жаловался; даже рассказывая о прошлом, которое он перед ним не утаивал, он всеми силами старался скрыть настоящие чувства. сяо умолял его, цепляясь за кружевные рукава — никто не осудит тебя, если ты заплачешь, ты можешь не притворяться, что все хорошо. все мы имеем право на боль. и хоть сам сяо своим словам бы никогда не поверил, потому что не позволено адепту поддаваться эмоциям, венти отпускал себя, позволяя слезам скатываться по щекам и впитываться в ткань одеяний любимого. сяо вообще был единственной живой душой, которой венти доверил свою душу на белой тарелочке. мол, можешь делать с ней, что хочешь, потому что я доверяю тебе. и сяо бережно ее хранил, защищая от всего на свете, искренне этому польщенный. он готов был защищать своего бога ценой жизни, готов был свернуть горы и высушить океаны, чтобы уберечь от невзгод. — прости. и одинокий венок опустился у могильной плиты.