Encre Noire

Стерильную тишину кабинета нарушал неприятный скрежет. Молодой парень, ссутулившись в кожаном кресле, корябал ногтем стеклянную поверхность стола. Холодный взгляд буравил макушку иссиня-черных волос. Сейчас от его решения, от его команды зависела чуть больше, чем человеческая жизнь. Это «чуть больше» принято называть душой. Но командир молчал. Закончив играться со своими отпечатками на стекле, он переключился на разглядывание собственных пальцев. В поиске успокоения тремора, стал отодвигать кутикулу на сухую. – Дикая охота значит, да? – наконец сказал он. – А по-другому и нельзя. И не будет. И я не сдрейфлю. – А он? – Чжунён, – повысив тональность начал Сынон, – мы это с тобой уже обсуждали. И с ним. Его распирает от злости не меньше нашего. Вся эта ебучая поебота с тем беззубым парнем… Он стал плохо спать, – и, сделав голос более мягким, продолжил. – Наверное, он представляет себя на месте того парня, что всё это могло произойти и с ним… Он жаждет для него «клин клином», и кто я такой, чтоб лишать его такого торжества? Серые глаза сомкнулись, одобрительно моргнув: – Тогда я пошёл. Не провожай. И… – И напомнишь мне заранее дату действа, да да, знаю знаю, – и помахав вслед гостю, принялся размазывать собственные отпечатки по столешнице.

***

Холмистая местность района отличалась не только высоким уровнем преступности с бедностью, но и своей природной нативностью. Здесь легко уживались ржавые фасады построек с сочной зеленью листвы, кричащие расцветки заборов с лужайками цветов, пьяницы и безработные с живностью и насекомусами. Всякий раз приезжая сюда, он чувствовал эту глубокую связь, эту ментальную красную нить с Родиной, которую нельзя было почувствовать средь безликих высоток лакшери-класса. Только здесь ему хотелось дышать полной грудью. Хотелось кататься по траве, подпрыгивая на кочках, отбивая копчик. Смеяться от счастья так, чтобы было видно гланды. Заглатывать поднявшуюся пыль с песком и хрустеть им меж зубов. Но не сегодня. Сегодня, под резким освещением уличных фонарей, они стояли там, где моросящий дождь стекал тонкими грязными струйками с гладкой облицовки парапета. Пахло прохладой, мокрым асфальтом и Мальборо красным. Весь вечерний променад Чжиук только и делал, что периодично тяжело вздыхал и ковырял огрубевшую кожу близ ногтя. – Ну что, фраер, – нарушил молчание Сынон, – Успокойся. Тебя никто не заставляет в этом участвовать. Если хочешь - сдай назад. Сосредоточенный на попытке оторвать заусенец зубами, Чжиук резко вынул измученный палец изо рта и крикнул: – Нет! Нет… Я как будто полыни поел, когда узнал, понимаешь? И покой мне теперь только снится… а я ж какую ночь не сплю! Всё думаю об этом, лицо его вспоминаю… Как он подходил ко мне, садился рядом, любезничал, голосок ещё такой делал, медовенький… Хорошо, что сейчас каникулы и рожи его не вижу, а то бы если… Если бы вы этот суд не придумали, я бы сам в арбитра сыграл! Сынон хотел сохранять спокойствие и дальше, пытаясь безмятежно пускать дым кольцами, но не получалось ни того, ни другого. – Эй, ты чего? Тебе плохо что ли? Ты чего так раздышался? – забеспокоился Чжиук, глядя на то, как растягивается рубашка в районе груди, но тут же поучительным тоном продолжил, – А я говорил тебе - бросай курить, бросай смолить это говно, тупая ты пепельница! – Заткнись, блять, я считаю! – Чооо? – Капчё! Заткнись говорю… Ууф, нуу. Тц, психологи в инете для контроля приступов гнева советуют считать до десяти и глубоко дышать, ясно? Чжиук тут же придумал язвительную шутейку по этому поводу, но шутить её не стал. – Ты чего лыбишься? – Сынон вдруг осознал, что эта его первая улыбка за месяц. С тех пор, как им стало известно про Хёнсо - радость и счастье вышли из чата, оставив лишь чувство ахуения и злобы. – Иди лучше сюда, – и, конечно же, не ожидая сиюминутного повиновения - сам обнял его, крепко стискивая узкие плечи. Прижатое лицо к груди поначалу что-то мямлило и нехотя рыпалось, но под усиленным натиском сдалось и покорно расслабилось. В такие моменты - он боялся. Боялся, что кто-нибудь нарушит их и без того хлипкий мирок, ворвётся в него и всё изгадит. Начнёт звонить, долбить и доёбывать. Именно сейчас, когда кроме них здесь только мошкара, застрявшая в плафоне фонаря, - именно сейчас мысли о собственной семье особенно остры. И лодочка минутного умиротворения действительно дала течь. Уткнувшийся носом в мокрую от дождя макушку, Сынон вдруг резко открыл глаза: – Перестань… У меня и без этого дорсальная вена передавилась. – Чего чего? – переспросил Чжиук, продолжая наглаживать ему лацкан пиджака. – Забей. Сегодня, под резким освещением уличных фонарей, шли двое оттуда, где усилившийся дождь стекал грязными струйками с гладкой облицовки парапета.

***

Ушко длинной иглы неприятно давило в палец. Сверкнувшая молния не нарушила плавности его действий. Словно хирург, филигранно сшивающий раны край в край, он старательно обшивал концы крученой верёвки. Можно ли было обойтись без этого? Можно. Но никогда не задумываясь над тем, чем было продиктовано собственное поведение: воспитанием, окружением, генами или сатурном в первом доме, он слепо продолжал воплощать свою образцово-показательность в обыденных вещах. Таких не хвалят в детстве за хорошие отметки в школе. Это принимают как должное. А он принимал за должное - смотать эти верёвки и аккуратно сложить в багажник. В зазоре двери мельтешила тень: она шкрябала коготками и чуть слышно скулила. Маленькие лапки бойко семенили по тротуару, пытаясь поспевать за хозяином. Он вынул телефон и отправил сообщение из черновиков: «Я заеду в 8:30. Не забудь».

***

Знакомый силуэт выплыл из темноты, направляясь к машине, но тут же замер, испугавшись звука опускающегося окна. Двое в чёрном смотрели на него. Их взгляд обвинял в непонимании. Начало заседания модного приговора пресёк несанкционированный гундёж ответчика: – Да чтооо?! Я подумал, в лесу может быть прохладно, – оправдывался Чжиук за безрукавку в глупый ромбик. Приняв сие ходатайство, как уважительную причину, они отложили данное судебное разбирательство до лучших времён, и, не теряя времени, принялись испытывать превратности грунтовой дороги. Чжунён осторожно объезжал ямы, которые бедняки засыпали местным строительным мусором, преимущественно состоящим из кусков кирпичей и битого стекла. Чем лучше становилась дорога, тем хуже становилось Чжиуку: ожидание имело вкус банального страха, от которого становилось сухо во рту. Он вытирал потные ладони о брюки и сильнее вдавливался в сиденье, провожая расфокусированным взглядом лэповские столбы. Наконец, въехав в сквозной проезд дома, Чжунён остановил машину и принялся ждать, когда же Сынон перестанет насиловать фильтр сигареты. – Может я с вами пойду? – неуверенно проговорил Чжиук. – Подсоблю чем-нибудь там. Сынон отрицательно рявкнул, и, кратко выдохнув остатки дыма из лёгких – вышел из машины вместе с Чжунёном. Проводив их неспокойным взглядом до поворота, Чжиук остался один на один с ежом на заднем сидении, который не давал сидеть ровно, то и дело, заставляя метаться от одного окна к другому, в попытке хоть что-то услышать. Минуты тишины, нарушаемые лишь сопением собственной забитой ноздри, казались вечностью. От внезапного крика - сердце подскочило к горлу.

***

Различить его по шатко-валкой походочке в темноте было несложно. Сунув руки в брюки, Хёнсо тащил своё бренное тело, одному только Чжунёну известное откуда и куда. Обладая нюхом собаки, глазом орла и внешностью модели люксового бренда, Чжунён вообще мог раздобыть любую информацию, но как положено хорошему мастеру, секретов своих фокусов он никогда не раскрывал. Из-за напудренных ноздрей кокаином, до него не сразу дошло, кто преградил ему дорогу: – Квон Хёнсо, – подавшись вперёд начал Чжунён своим привычным голосом, – мы всё знаем. Следуй за нами. Хёнсо молчал, пытаясь профильтровать, что он сейчас услышал и от кого. Сознание штормило на пару баллов и никакие слова не приходили на ум. – Оглох что ли, сука?! – сбычил стоящий поодаль Сынон, выпячивая челюсть. А вот от этого голоса, адреналин советовал ему как можно быстрее дать отсюда по съёбам. – Да ничего вы не знаете, Джоны Сноу. Идите на хуй! – Хёнсо попытался обойти Чжунёна, но от этого тот стал только ближе. – На понт меня берёте, блять, что ли?! – А если мы скажем, что у нас есть доказательства, пойдешь ли ты с нами по собственной воле? – щёлочки серых глаз действительно только ждали ответа, не собираясь нападать первым. – Идите в хуй, ребятки, эт чо, шантаж?! – ШИНОМОНТАЖ, ЁПТА! – проорал внезапно подлетевший Сынон, и, не в силах больше сдерживаться, ёбнул тому в лицо с обеих сторон. В доле секунды перед встречей с кулаками, он успел отвести назад ногу, создав тем самым подобие опоры, не позволяющей сразу упасть на спину и пизднуться затылком об асфальт. И всё бы ничего, но сдетонированный Сынон уже сидел у него на груди, замахиваясь для следующего удара. Ночь казалось днём в сравнении с той темнотой, что сейчас стояла перед глазами Хёнсо. Он отключился. Стараясь самому не попасть под норадреналиновый раж Сынона, Чжунён обошёл Хёнсо, и присев рядом с месивом вместо лица, спокойно произнёс: – Достаточно, а то он умрёт. Все кошки в темноте серые, но глаза Сынона не были кошками. Даже сейчас, вопреки всем законам вселенной, они горели ярко-голубым пламенем. Остановившись и жадно заглатывая воздух, он почувствовал некое облегчение и удовлетворение от результата своей ярости. Тело в отключке, конечно, покорнее, но вместе с тем и тяжелее. Они ухватили его за конечности и поволокли за угол, направляясь обратно к машине. Хотя и тот и другой прекрасно знали: «то, что мертво – умереть не может».

***

Услышанное слово не давало покоя, и Чжиук принялся фантазировать, пытаясь найти хоть какую-то логическую взаимосвязь: «Шиномонтаж-монтировка-гараж-конденсатор-конденсат-влажность-грибок… -грибы, томаты, яйца, ветчина, ох…» – размышления и сожаления о пропущенном ужине заглушали чувство тревожности, но это длилось не долго, до тех пор, пока из поворота не показалось трое. И вот тогда тревога полностью растворилась, уступив место праздному любопытству. Ему хотелось внимательно рассмотреть отметеленную рожу Хёнсо. Он подошёл к его небрежно плюхнутому телу, и, упёршись ладонями в колени было уже навис над ним, но резко вмешавшийся Чжунён не позволил насладиться моментом. Он перевернул его лицом вниз, и, зафиксировав одну руку на пояснице, потянулся за второй. Глядя на аккуратность узлов и профессионализм, с которым Чжунён связывал руки Хёнсо, Чжиук решил, что он либо долго тренировался, либо вовсе ходил на кружок по шибари. Но думать об этом было некогда. Он вернулся к машине и заглянул в багажник: – Не влезет. Точно не влезет. Сынон обернулся на слова, которые уже слышал от него раннее. Сдерживая глупый смешок, он открыл рот и застыл, оголяя в непривлекательной гримасе лишь верхнюю челюсть. Спихнув с себя грузную тушу в багажник, сил на смолчать уже не было: – Влезет влезет, просто расслабиться надо, – и пока Чжунён отвлекся на телефон, ещё раз въебал Хёнсо уже в куда-то в живот. Когда машина тронулась с места, то к сознанию уже начала приходить ясность, а к полным лопнувших капилляров глазам возвращаться зрение.

***

Красота летней ночи по-настоящему раскрывалась лишь за городом, где в отсутствии светового загрязнения можно было увидеть россыпь созвездий. Белые, чистые – звёзды ярко горели на темном полотне неба. А если хочется ощутить красоту сильнее – надо просто свернуть с трассы, и еле начертанной, поросшей сорняковой травой, дорогой углубиться в лес. Здесь лунный свет ложится на стебли растений, а кроны деревьев стремятся ввысь, пугая своими размерами. Здесь начинает кружиться голова от переизбытка чистого, свежего воздуха. Здесь страшные скрипы ветвей на ветру перекликаются с приглушенным криком из багажника: – Умолкни, блять, доебал! – колошматил кулаком по полке Чжиук, в надежде, что тот действительно заткнется. – СУКИ! СУКИ ВЫ! И БЛЯДИ! Я ВАС ВСЕХ ПОРЕШАЮ, ЁБНЫЙВРОТ! – доносилось в ответку на его надежду. – Останови машину, я ему всеку, – расчехляя вторую пачку сигарет, снервировал Сынон. – Если бы ты ему не всёк напоследок, он бы ещё молчал. Ты думал, я не видел? – поучительным тоном сказал Чжунён, не отвлекаясь от дороги, – К тому же, мы на месте. Сынон не стал оправдываться. Вместо этого он вышел из машины и огляделся: идеальней это небольшой поляны, расположенная в самой чаще леса, было не найти. Побродив средь деревьев и выбрав то, у которого ствол побольше, он скомандовал: «Сюда». С того момента, как заглох мотор машины – заглохли и сквернословные проклятья, посылаемые на них, но стоило открыть крышку и вопли продолжились: – Чо вам надо-то, а?! Чо приебались то ко мне? Куда вы меня привезли?! – связанный Хёнсо извивался как змея, бесперебойно брызгая матом на каждого смотрящего сверху вниз. Пока Чжунён пытался совладать с непослушными ногами, которые то и дело пытались вмазать, Сынон приподнял его, схватив за шкирку пиджака, а Чжиуку, как самому ответственному лицу, доверили нести фонарик. На тихой лесной полянке шла нетихая борьба. Хёнсо всячески оказывал сопротивление, при попытке привязать себя к дереву. Он плевался, кусался и прижимал подбородок к груди, не давая верёвке в край задушить себя. Порядком подзаебавшийся Сынон, сделав ещё один круг, спрятался за деревом и затянул веревку в крепком узле. Он не видел, как рот Хёнсо открылся в немом крике, а Чжунён видел. Зажав в кулаке клок волос, он просунул вдоль шеи пальцы, и, потянув на себя – вернул возможность дышать и даже немного ругаться. Хёнсо на мгновение подумал, что раз его сейчас не убили, то скорее всего убивать и не собираются, но услышав следующие слова Чжунёна - передумал: – Чжиук, принеси арматуру, пожалуйста. И пока Чжиук метнулся выполнять приказ, Хёнсо выждал момент и со всей дури ёбнул Чжунёну в ногу. Дури действительно оказалось немало, заставив того упасть, но не заставив отказаться от принципа «на дерзости не отвечают», а уж от «на дерзости не отвечают. Чжиук, неси арматуру» - тем более. – И так, гнида, покайся, – скрестив руки на груди начал Сынон. – Кайся кайся, сука! ¬– подхватил вернувшийся с арматурой Чжиук. – Пизднутые! Не буду я ни в чем каяться! – хрипло прокричал Хёнсо. Чжиук глубоко вдохнул и, подойдя ближе, опустился на колени. Направив фонарик ему в лицо, он увидел разукрашенное лицо. Щека не хило вспухла, белок глаза залили красные сосуды, а из разбитой губы сочилась струйка крови. – Ты грешное хуйло, Хёнсо. Я ненавижу тебя… Ненавижу себя, за то, что сразу не прислушался к Сынону. Ненавижу себя за наивность и доверчивость, за то, что подпустил тебя близко, – на некоторое время Чжиук замолчал, переводя дух и собираясь с мыслями, и затем продолжил. – Ты ебанутый укурыш, Хёнсо. Меня, блять, трясёт от одной мысли о том, что ты вытворял в этих дофаминовых притонах… Но сейчас, смотря на твой отмудоханный ебальник – мне становится капельку легче. Поэтому признайся в том, что ты наделал! – чувствуя подступающие слёзы, Чжиук перешёл на крик. – Я доверял тебе, верил! Думал ты мне друг! Потому кайся, выблядок! Кайся в своих бесах, что тебя попутали или кровью харкать будешь у меня! – и, стукнув ему фонариком в лоб, заплакал. Пламенная речь не шибко досаждала Хёнсо. Сейчас его волновало больше то, что его ноги раздвинули и привязывают к арматуре: – Не буду я каяться, нахуй иди. Вы все идите на хуй! – надрываясь хрипел он, отчего рана на губе раскрылась сильнее, заливая рот кровью. – А зря, – сказал на это Сынон, и, чиркнув зажигалкой - прикурил. – Раскаянье облегчит твою душу. – Тьфу, бля, – нормально сплюнуть у Хёнсо не получилось - красный сгусток слюны шмякнулся на свою же рубашку. – Ну, на нет - и суда нет, – Сынон подошёл к Чжунёну, только что закончившему с узлами на щиколотках и поднёс к его губам сигарету. Тот медленно и сильно затянувшись, задержал дыхание и, поднявшись с колен - выдохнул клубок дыма над собой. – Пойдем погуляем, Чжиук. На этом наш дозор окончен.

***

Оставшись наедине, он отстраненно посмотрел на него. Всем своим убогим нутром Хёнсо показывал свой протест, картинно выгибая брови и закатывая единственно здоровый глаз. Чжунён заклацал бляшкой ремня и расстегнул ширинку. Достав из заднего кармана презерватив и раскатав его по всей длине члена, он подошёл ближе к жалкому зрелищу: – Приступай. Хёнсо, вопросительно глянув на него исподлобья, приступать не хотел. И, на всякий случай, вообще открывать рот, даже для того, чтобы сматериться он не хотел. Чжунён, в принципе, тоже не ожидая от него беспрекословного исполнения, сам решил ускорить процесс, плотно прижав руку к веревке на кадыке: – Когда ты уже поймешь, что на каждую силу найдется другая сила, – и сказав это, оттянул рваную губу. Хёнсо вскрикнул от пронзающей боли. Засунутые в рот пальцы, он поставил поперек челюстей, создавая относительную безопасность для члена. Начав толкаться в упрямое горло, Чжунён не испытывал от этого и грамма удовольствия, но дело то было не в самоудовлетворении, а в некоем подобии искупления. Потому продолжив ещё немного вбиваться, он дождался характерно хлюпанья, когда становится нечем дышать и вынул обслюнявленный член. Достав телефон, он осмотрел под ним надетый презерватив на целостность, и усомнившись - снял его. Затёкшее тело ныло и всячески страдало. Опухоль от ударов Сынона пульсировала, губа неприятно саднила, а в голову сзади остро впивалась кора. Хёнсо всячески играл в декаданс, но сверкнувший металл в руках Чжунёна быстро привёл в чувство. В чувство страха и неизвестности. Но на удивление Хёнсо, ножиком разрезали не его брюхо, а верёвку, стягивающую шею. Бурно и громко задышав, Хёнсо замотал головой в разные стороны, не забыв съязвить благодарность: – Хах, добренький нашёлся. Но доброта Чжунёна на этом закончилась. Холодная ладонь легла на затылок. – Пусти, сука! Я тебе, блять, устрою сейчас! Пусти… – Хёнсо ещё несколько раз пытался материться в перерывах, когда его лицом не вспахивали землю. Наконец, уставший и выдохшийся, он по собственной воле уткнулся в бурозёмную почву и замолчал. Ему уже не приносило страдания битое лицо или занемевшие связанные руки. Хотелось закрыть глаза и уснуть от бессилия в мутном сне, представиться в Царство Морфея, пусть даже по пути и не заглянув в Царство Морфия. Но вместо этого прикосновение металла к пояснице отправило его в чертоги Царства Небесного, заставляя панически дёргаться и задавать вопросы: – Ха! Мудак! Совсем охуел? На органы меня сдать решил? Ну так ты только учти, пёс, что у меня песок не только во рту, но и в почках! – смешнился Хёнсо в защитной реакции, пока чужое предплечье до хруста в позвонках не вдавило лицо обратно в землю. – А я смотрю тебе всё смешно… Ну что ж. Смейся дальше, – и крепче ухватив рукоять ножа резанул ему брюки по шву. Дикий ор разбудил уютно спавших в своих подземных норках кротов. Они в панике принялись бесноваться, неустанно бегая вокруг собственной оси, а некоторые из них даже прозрели. Надев новый презерватив, Чжунён чпокнул крышкой лубриканта. – Да ты ж, ты ж, блять. Да чтоб ты сдох… – не сдавался Хёнсо, рандомно вихляя задом, не давая попасть смазке куда нужно. – Стой! А если я… признаюсь? Если я покаюсь, сознаюсь в содеянном? Если я покончу с этим, и пропаду, и вы меня больше не увидите, то ты перестанешь? Ты отпустишь меня? Слышишь меня?! Я прошу! – максимально, на сколько позволяло положение носом вниз, нервозно клянчил Хёнсо. Чжунён упёрся головкой члена в спину, собирая на ней складки, и придвинувшись ближе к красному уху деланно произнёс: – Ты просишь меня об условном наказании, но делаешь это без уважения. Так что в прошении отказано, – и минуя всякие прелюдия, присунул в плохо смазанный анус. Хёнсо взвыл, плеская искрами из глаз. Острая, ни с чем несравненная боль, разрывала не только сзади, но и всю его грешную плоть пополам. В эти мгновения каждый просунутый миллиметр казался сущим адом. Палачи же тоже в свою очередь страдают, в основном, от совести и ночных кошмаров. Вот и Чжунён тоже страдал, но по своему: из-за плотно сжатых мышц уздечка сильно натягивалась, доставляя небольшой дискомфорт. И сделав скидку на то, (руководствуясь авторитетными сайтами), что во время потери анальной девственности ощущения никак не могут быть притуплены любым количеством смазки, он вынул член, придерживая презерватив за основание. Лежавший всё это время без дыхания, так как был занят тем, что держал анальную оборону, Хёнсо принялся глубоко дышать, отвлекаясь лишь на то, чтобы отхаркать кровавые слюни. Ему казалось, что он ничего не чувствует ниже живота и самое страшное позади, но услышав повторный щелчок смазки нашёл в себе силы сказать: – Смотри не промахнись в этот раз, фашист… Средний палец резко прорвался сквозь баррикады мышц, заставив Хёнсо тонко взвизгнуть. – Я бы на твоём месте, – ответил Чжунён, интенсивно просовывая средний палец, проворачивая его на 180 градусов, – беспокоился о себе и о своей душе. – И, подставив тюбик к фаланге - влил содержимое внутрь. Дело пошло лучше, легче и плавнее. Ничто не натирало, а плотно сжатые стенки лишь приятно обволакивали член, принуждая перейти из алегретто в алегро. Чеканно двигая бёдрами, он старался даже в такой ситуации не терять контроль и воплощать образец нравственности, но участившиеся жалобные стоны под ним раздражали, побуждая сорваться в престиссимо. И, наплевав на кодекс самообладания, который сам себе же и придумал, упёрся обеими руками в скользкий крестец и простонал, намного громче, чем Хёнсо.

***

Радуясь тому, что предпочел комфорт красоте и таки надел безрукавку, Чжиук крепко сжимал холодную ладонь, в безутешной попытке согреть её. Густая трава вдоль дороги светилась точками: – Эй, смотри, светлячки! – восторженно вскликнул Чжиук, и присев на корточки, принялся их разглядывать. – Это самцы призывают самок, – незаинтересованно сказал Сынон, усаживаясь рядом. – Вовсе нет. Светится, в зависимости от вида, могут как самки, так и самцы, или те и другие. Да и свечение их служит не только для поиска партнера для спаривания, но и для взаимодействия, такого как опасность или защита территорий. – И какой это вид? – зажав край травинки, Сынон приблизил его, чтобы лучше рассмотреть. – Да я ебу что ли. Я все уроки у биологички в подсобке провёл. Она с чего-то решила, что я хорошо пикирую рассаду для пришкольного участка, – ответил Чжиук, и тут же застыл, среагировав на гулкое эхо.