Мой спецназовец

Закатное солнце бьёт в глаза. Когда я отвожу от него взгляд, то вижу размытые блики на деревенском пейзаже. Вечером похолодало и рукава рубашки, даже не закрывающие запястья, сейчас совсем некстати, но пойти переодеться я не могу. Эти моменты бывают так редко и их нельзя упускать из-за мелочей, холод не имеет никакого значения. Как и всё остальное сегодня. Это будет хорошее завершения дня, который с самого утра шёл наперекосяк. Я всё время думал о встрече и, даже при стрельбе из любимого оружия, постоянно косил, пули летели в кирпичные стены, а коктейли молотова поджигали траву возле моих ног. Мои сокомандники только закатывали глаза, а Резан хмурился так, что у него появилось ещё пару морщин под конец миссии. Но это неважно, если вечером я оказался здесь и томлюсь в ожидании, прислонившись к колючему стогу сена возле фермерского сарая. В приятном ожидании. Предвкушении. От скуки тянусь к кобуре и вытаскиваю пистолет, кручу в руках, беру флюгер противоположного дома на прицел, но не стреляю. Проверяю нож за ремнем. С моей работой и в мирные часы нельзя оставаться без оружия, никогда не знаешь чего ожидать от жизни террориста. Любой день может стать последним и раньше меня это совершенно не заботило. Работа это всё что было у меня в то время, ей я дышал, ради нее вставал по утрам и только держа кого-то на прицеле и чувствуя вес бомбы в руке я мог ощутить наслаждение от жизни. В какой момент всё так изменилось? Слышу шаги у себя за спиной и отхожу от стога сена, но не поворачиваюсь на звук. Мужские руки в толстых чёрных перчатках ложатся на мой живот, прижимают к себе. Работа предполагает, что я должен быть всегда настороже, быстро реагировать, бояться каждого шороха и уж тем более отшатываться от любого прикосновения к себе. Но моё тело слегка вздрагивает, только лишь по привычке, а потом по нему разливается тепло и становится невероятно спокойно. – Замёрз тут без меня? – спрашивает сзади, ткнувшись носом в ткань балаклавы возле моего уха. Качаю головой, он тихо смеется и тянет конец моей балаклавы наверх, дует горячим воздухом в приоткрывшийся кусочек кожи шеи и моё тело покрывают мурашки. Раньше после работы я приходил домой и, снимая ткань со своего лица, как ни странно, ощущал себя никем. Но потом всё перевернулось под каким-то непонятным углом и я сам не успел заметить как появилось что-то намного важнее закладки бомб, оправдания надежд команды, желания всадить в соперников побольше свинца. А позже работа, без которой я не мог ощутить себя живым, стала в тягость. Потому что это стало так сложно. Сложно закладывать бомбу, зная, кто придёт ее разминировать со своим потрепанным набором сапера. Сложно давать сообщникам оружие, зная, кого из этого оружия могут подстрелить. Сложно палить по врагам, а потом видеть как искажается его лицо, когда люди из вражеской нам команды падают без сил. Сложно начинать операцию, зная, что он может быть по другую сторону баррикад. Один раз, когда мы ещё только начали эти встречи после работы, то на миссии столкнулись прямо так, нос к носу. Я знал, что он будет там, в команде спецназа, которая должна разминировать нашу бомбу. Мы оба знали. В моих руках лежала любимая винтовка AK-47, он держал пистолет наготове и уже собирался стрелять, но узнал меня раньше, чем успел сделать выстрел. Его руки с пистолетом резко опустились, мы встали, как идиоты, смотря друг на друга. Ему идет эта форма - вот о чем я думал тогда. Синяя рубашка, джинсы, тяжёлые армейские сапоги, наушники с радио, маска, закрывающая пол лица, и надпись. Большая жёлтая надпись, вышитая на его бронежилете и рукавах, - "FBI". В этом всем он смотрелся так... Правильно. Действительно на своём месте. Откуда-то из глубины здания послышался шквал выстрелов, крики моих сокомандников, кажется, им срочно требовалась помощь. Я наконец-то вышел из оцепенения, взглянул на него последний раз и сбежал вниз по лестнице, как обычно спеша окунуться в самое пекло. После этого я понял, почему мы с ним здесь. В этой ситуации. В этом абсурде, в котором я - террорист, разрушающий всё вокруг себя, а он - справедливый спецназ, спасающий людей. Мы здесь потому, что всё так и есть. Это наши роли. Вопрос лишь в том, как всё дошло до того, что мы стали друг для друга чем-то более важным, чем ходячей мишенью. И почему его спокойный голос можно слушать вечно, почему его руки такие тёплые и что, черт возьми, я должен делать со всем этим. Он знает свои обязанности, свой долг перед страной, людьми, командой и, наверное, всем миром. Он верит в мир, он верен своему делу и горд тем, что делает свою работу. Ему действительно есть чем гордиться. Самый настоящий герой, в тот день форма спецназа смотрелась на нем так, будто он был в ней рождён. Тогда мне стало понятно - он никогда не бросит свою работу. А когда он об этом сказал вслух, то, наперекор ему, я ответил, что не брошу свою. Сколько я себя помню, я закладывал бомбы и был этим доволен. Чем мне ещё заниматься? Я, чёрт возьми, террорист. И даже если теперь мои миссии омрачает то, что врагом является близкий человек, я не могу пустить коту под хвост всё это время. Работать столько лет и всё оставить, для меня это невозможно. Но попасть в него страшно. Моя пуля в перестрелке уже задевала его плечо, и в тот момент мне захотелось выпустить всю оставшуюся обойму себе в лицо. Я был так зол на себя, что лез на рожон и заработал удар ножом в правую ногу. Он потом говорил, что я идиот, что его плечо уже зажило, и что я, вообще-то, поступил как должен был. И ведь действительно, должен был. Ведь я - злобный террорист, а он - справедливый спецназ. На улице уже совсем смерклось, холодный вечерний ветер продувает через открытую дверь сарая, шатает ее в разные стороны, отчего она протяжно скрипит. Мой спецназовец снимает с меня балаклаву и долго целует в замерзшие губы.