Назови меня суеверной

Белое золото в ее руках плавится и печет. Ей больно, но никто этого не поймет.

Она жива. Закрытая в забальзамированном коконе беспечного счастья от реальности. У нее это написано на роду. Не предсказанием гадалки, но двумя медицинскими картами, где окончательный исход очевиден. И терять людей — не самый желательный, но самый реальный ее итог. Он рассказывает ей сам. Без лишних предисловий, загадок и ребусов. Они уже давно исчезли даже из детских журналов Вени. Слишком много времени прошло, слишком мало осталось. И Дан забудет об этом через пару месяцев, но хочет, чтобы она помнила. — Что это такое? — первой защитной мыслью — шутка, — а потом ударом реальности — отчаянный стон. — Единственная форма склероза, которая проявляется до шестидесяти. Кароль переворачивает интернет, читая про его заболевание. Паззл складывается. Она сжимает пальцами подушку с изображением их лиц — подарок поклонницы. Они так искренне верили в счастливый финал. Так слепо чувствовали. Он поступает не так, как сериальные персонажи. Не придумывает красивых историй, не скрывает, не прячется. Он говорит, как есть, и вскрывает рану за раной. Перед глазами трагический финал, потому что на другой исход он даже не надеется. Его маленькая плавная девочка снова заостряется. Все то, что они построили, сейчас — осколок жизни. Жизни, которую она уже живет за двоих. Какое-то время они заперты в черном водовороте. Перспектива безвозвратного отсутствия Дана очевидна и точна, как таблица умножения. Веня ее помнит. Дан, оказывается, — нет. Вообще-то все начинается с дат. Дан путается в годах, днях недели, переспрашивает у нее по десять раз, а она терпеливо отвечает, что сегодня двадцать пятое. И он не помнит, что это за день. Она остаётся в этот вечер с ним. Незаметно принимает поздравления, потому что если Дан узнает, то будет корить себя все оставшиеся два… три… четыре… Сколько там осталось? — Просто твоя женщина очень занятая леди, — она улыбается и садится рядом на диван после очередного звонка с поздравлением. Они смотрят его любимую «Касабланку». Он начинает путать имена друзей, команды, забывает знакомых. Тина боится, что забудет и ее, но он помнит. — Я тебя никогда не забуду, — говорит Дан, проводя пальцами по ее щеке. Она работает за двоих. Держит планку. Они танцуют на могиле мечты, которая принадлежит больше зрителям, чем им самим. Тина клянется себе, что они обойдутся без фарсов. Им достаточно обесцененного в обществе личного пространства. Тина вешает разноцветные стикеры — единственная яркость в его серой квартире — на разные вещи. «Инструкция для кофемашины» Ниже подписана сама кофемашина со всеми ее частями. «Телевизор» «Синтезатор» Последнее почему-то оказывается самым сложным. И хотя врач предупреждал, что родные и привычные вещи забываются в первую очередь, грудную клетку сжимает от боли. И Тина уже не плачет. Просто болит. Он действительно забывает все. Кроме нее. Он пишет ее имя у себя на руке, потому что боится, что оно тоже однажды затеряется в его памяти навсегда. Кароль снова разрывается. Она живёт у него, работает на студии, пишет ему и звонит, как можно чаще, но он забывает, как пользоваться телефоном. Совсем, как ребенок. Он постоянно что-то спрашивает, пытаясь вспомнить. — Просто это… Это… — он пытается вспомнить. Дан уверен, что произносил это слово уже миллион раз. — Магия, — грустно улыбается Тина. Она переводит очередную круглую сумму на попытку лечения и берет ещё больше работы. Эта бессмысленная борьба уже велась ею. Исход известен. Перчатка брошена. Тина была слишком юна, когда встретилась со смертью впервые. Она еще не отличала сказку от реальности. Женщины вокруг несли эту смерть в себе через всю жизнь. Негласное правило. Обязанность. Смерть была пустым домом. Историей жизни. Загадкой. Кровавым криком. Она поджидала на каждом шагу. Соблазняла. Занималась с людьми любовью. Бросала их. И опять забирала. Уже безвозвратно. Его болезнь гуманна, а смерть благосклонна. Есть время. И ужас ожидания, проходящий в прощании и прощении. Тина бы хотела смотреть между мирами. Стоять на границе мрака и света. Бороться вместо него. Вместо всех. *** У Дана на подоконнике растет гибискус. Тина выносит его из квартиры. Куда-нибудь подальше отсюда. — Назови меня суеверной. — Это мое второе имя. — Кажется, мы тезки. Он улыбается. Ей и гибискусу, который случайно несет смерть. Кароль все ещё терпит. Через боль улыбается, спокойно отвечает на его вопросы; спокойно реагирует на то, что он опять забыл. Но ей, чтобы стать спокойной, надо жевать пустырник вместе с корнем и землёй. — Может, мы встретимся еще. Знаешь, некоторые действительно верят в реинкарнацию. Мы тоже можем. Это ее последнее убеждение в пользу силы. Смерть захватывает обоих, сжимает горло своей костлявой рукой. — Боюсь, я не смогу так долго ждать тебя. — Дан трагически смеется, обнимая ту, которая так и не стала его женой, свободной рукой. У Тины от этого смеха, кажется, бронхи завязываются в узел. Дышать невозможно. В СМИ говорят правду впервые за долгое время. Тина бегает от них. Извиняется перед Катей, друзьями, родственниками. Его родители приезжают сюда, смотря с укором на Тину и жалостью на Дана. Он называет ее чужим именем. Бредит. Ему колют что-то, пока Кароль бьётся в истерике в углу, вжавшись лопатками в бетон стены. Он не видит ее. Он видит другую девушку, которая когда-то давно предала его. Ее, а не Тину он зовет перед смертью. У нее неприятное чувство дежавю. Кароль кусает пальцы в очередной раз, пока держит стаканчик с кофе между коленей, сидя у его палаты. Он спит, а она пропускает запись в студии, которую планировала пару месяцев назад. *** В акте необходимости и жертвенности награды не равны. Тина знает, что в тот момент, когда Дан почувствует облегчение, она почувствует боль. Равноценности нет. Есть только гонка за смертью. Дан пока выигрывает. В глаза светит солнце и красная клетчатая рубашка пижамы. Он опять застегнул неправильно. — Вернись до ночи. Дан ложится в постель один, но никогда один не засыпает. Ждёт, когда Тина вернется. А она уже не уверена, что вернётся. Тина выводит своим от Бога ровным почерком «отпусти» на салфетке с логотипом бара. Кто-то сидит рядом, рассказывая о планах на лето. У Тины тоже когда-то были планы. Но теперь они лежат в постели и почти не функционируют самостоятельно. Этой жертвенности нет ни причин, ни оправдания. Просто Тине кажется, что это правильно — убить полтора года на человека, который учится пользоваться телефоном с нуля каждый день. И Дан задаёт один и тот же вопрос подряд, звоня с ним четыре раза. На пятый Тина не берет трубку. Дан забывает вопрос. *** Счастливая девочка внутри нее гибнет вместе с клетками головного мозга Дана. Он этого не хотел. Она — тоже. Но они в этой лодке тонут теперь вместе. Город наступает им на горло этим летом. Последний июль улыбается Дану в лицо. Он в ответ смеется, но люди в его улыбке видят надгробие. Возвращаться домой Тина не хочет — боится пропустить. Но дома/в магазине/в соседнем парке она не хочет возвращаться в больницу. Она уже увидела ад. Мертвых здесь нет. Они пьют кофе со вкусом вины в кафетерии больницы. Преморга. Здесь пахнет смертью и смеющимися ей в лицо дураками. Дан — один из них. В конце концов Тина понимает, что уже ждет не скорби (эту стадию она прошла прошедшим и будущим числом), а облегчения. И наконец видит справедливость их актов. Когда последний окончен, она не несёт цветы и слезы. Только бесконечную любовь. И благодарность. Он мертв. Она жива.