Часть 1
31 мая 2021 г., 21:38
Ты берешь меня за руку так, как брал тысячи жизней спустя. Ты берешь меня за руку так, что я уже скучаю по твоему прикосновению, хотя оно еще не кончилось; хотя оно будет повторяться вновь и вновь в мириадах параллельных вселенных, объятых ветками Ирминсуля.
Люди жадные и властные существа, я знаю это как никто другой. Но разве я многого прошу - лишь бы оказаться угретым шершавыми ладонями, несущими в себе огонь сквозь века и тысячелетия?
Я вижу тебя там, среди первых людей. Среди сырости и неясности дремучего, неразвитого мира; где каждая ночь может оказаться последней. Ты несешь в обитель первую искру огня, пугаешься её, но в итоге настойчиво приручаешь.
Беспощадный алый танцующих языков так привязывается к тебе, что больше не хочет расставаться. Он вселяется в локоны, окрашивая их в алый; отражается рубинами в глазах, омывая в цвете своей любви.
Первый огонь - блеклый и слабый - потухает спустя минуту, отдав всего себя, всю свою любовь тому, кто его впервые не испугался.
Я чувствую себя тем огоньком - немощным и слабым перед лицом судьбы. Я видел твое восхищение не раз перед тем, как также незаметно погибнуть.
Твои руки пытаются приручить огонь, действуя будто бы без ведома их хозяева - а ты и не понимаешь, какую боль причиняешь сцепляя, заковывая в свои надежды и чувства, желания и обязанности.
Не дать погибнуть вновь любой ценой - твоя великая неисполнимая миссия. Твой Артуров меч и Сизифов труд. Твоя самая желанная и далёкая мечта. Объятия крепчают; поцелуй в лодыжку запечатывает кандалы - иногда эти кандалы эфемерные, иногда - совершенно реальные.
Помнишь, как однажды ты был мои палачом?
***
Руки моряка загорелые и в веснушках, каждую третью из которых перекрывает шрам. Эти самый руки миг назад - в Хаенрийском понимании времени - обезглавили его на городской площади, у всех на виду. Кэйа не дергается от этой ладони и даже не пугается; любовь идет рука об руку со страхом, он смаргивает этот страх вместе с соленой морской водой с ресниц. В алых глазах - распахнутых восхищённо, неверующе - отражается он сам: с блестящими бирюзовыми чешуйками, как самые роскошные и дорогие сапфиры, на тонком и длинном хвосте, а золото деликатных украшений разбавляет пробитая древком паруса дыра в животе. Человек хочет вытащить его на берег, помочь, в благодарность за спасение. Отец заковал его в тиски времени, пробудил его дар, чтобы Кэйа смог изменить ход судеб. Восстать, обернуть вспять направление кровотока корней Ирминсуля. И всё же, Кэйа все также не сомневается, когда вкладывает свою прохладную ладонь в чужую - такую горячую, что, кажется, вся вода испарится из его чувствительного к уровню влажности тела. Дилюк улыбается неловко и ободряюще, пытаясь наладить с ним контакт, а ещё в попытках притушить просачивающееся детское восхищение от наблюдения существа из сказок, что читал ему отец. Для него - молодого, смелого и жизнерадостного - эта встреча удивительна. Он с энтузиазмом прыгает в неизвестность, как и всегда. Кэйа знает о неминуемой трагедии впереди - и всё же, также подает руку, греясь в чужом испепеляющем тепле. Потому что знает, какой прекрасной будет их недолговечная любовь. - Кэйа. В последний раз он видел мастера Дилюка плачущим, когда его домашняя черепаха трагично погибла от рук слишком любознательных хиличурлов. Слёзы ему совершенно не шли - повзрослевшее лицо, покрасневшее и скрюченное в простой человеческой обиде на несправедливость, выглядело слишком похоже на его юношеское, когда трава была зеленее и они были друг другу, чем-то большим, чем сводными братьями, что воровали поцелуе друг у друга лишь в ночи закоулком Мондштадта. Кэйа по-доброму усмехнулся воспоминаниям и хотел было убрать за ухо алую спавшую прядь на бледное лицо. Но с сожалений заметил, что даже на это у него не хватит сил. За их спинами - финальный бой Тейвата и он уже совсем перестал чувствовать стыд, что в очередной раз опозорил своего отца; что не смог сделать ничего стоящего, что вновь посвятил очередную попытку жизни одному единственному человеку. Всполошённые локоны из-за тяжелого боя разлились на фоне блеклого неба его последним закатом. - Не умирай! Не самое приятное ощущение - просыпаться от тычка палкой в бок, но нельзя было сказать, что Кэйа чувствовал это впервые. Хотя, можно было сказать спасибо, что не пинком или ещё чем похуже, чем занимались аристократы навещая кварталы бедняков, что и рта не могли раскрыть против своих хозяев. Кэйа, неспеша распахнув глаза, с удивление обнаруживает, что тыкает его палкой маленький лорд - с алыми волосами, завязанными в высокий хвост и в богатой одежде. - Я и не умираю, ваше благородство, не всем дарована роскошь спать на пуховых перинах. Получается более насмешливо, чем Кэйа мог позволить себе по статусу: с каждой жизнью все сложнее было разделять их отдельные экземпляры, а напыщенную мину юного Дилюка сложно было воспринимать серьезно, когда совсем недавно Кэйа помогал ему завязывать галстук, не забывая подтрунивать. - Ха? - удивленно распахнул глаза маленький лорд на откровенное хамство, но потом его лицо орошает довольная ухмылка, - ты мне нравишься, будешь теперь моим другом. - Друг? Из сладкой дрёмы на чужой крепкой груди его вытягивает слегка обиженный голос - стоит заметить - эмоционально интеллигентного 42-летнего мужчины. - А что, генерал Рагнвиндр, мы что-то большее? - лицо озаряет ухмылка, а бровь игриво изгибается; в темноте пусть и не видно, но он будто бы физически чувствует расплескивающийся алый румянца по щекам у своего любовника, - что-то не припомню, что бы вы как-то обозначали наши отношения иначе, кроме "горячий секс по выходным". Он водит пальцем холодным по крепкой груди - для Дилюка не более, чем томная ласка; для него - роспись витиеватыми словами обещаний, что когда-то давным-давно давали они друг другу из жизни в жизнь. Генерал даже не фыркает, в прочем это не удивительно: ночь нагоняла на него задумчивость и превращала его твёрдый голос в низкий шепот. Он овивает руками-жгутами и притягивает ещё ближе, дышит горячим воздухом прямо в ухо, сконфуженно, в поисках приватности покинутых слугами еще на закате стен. - Ничего не сделало бы меня счастливее... Права ладонь скользит по телу, выбираясь из-за вороха шёлкового халата - большой палец цепляет сапфировую в ночи прядь. -...если бы ты стал моим навсегда. Кэйа улыбается грустно, утыкаясь между плечом и шеей, вдыхая запах дыма и винограда - потому что он уже вечность как. От первых, тонких листиков на Ирминсуле, начала времен, до самоуничтожения вселенной, великого и незыблемого конца времен. Начиная с вечности и оканчивая ею же - он его. Дилюк подносит ближе ладонь и целует локон бережно - и - невероятно хрупко. Боль пронизывает скальп, когда его бесцеремонно удерживают от попыток побега за волосы - предатель не заслуживает большего, и уж точно он не заслуживает уважения. Всё - что ему хотелось, это увидеть отражения рубиновых глаз в собственной луже крови, но, к сожалению правила этого мира этого не позволяют. Он закрывает глаза, предполагая и гадая, какой же будет следующая жизнь. Его прекрасный палач жалеет его, знает Кэйа: виноватый взгляд обжигает грязные волосы. Но принципы и страсть к справедливости в нём - прочнее корней Ирминсуля. Если бы Кэйа пылал хотя бы десятую часть так же страстно, может быть, в одной из их жизней у него получилось бы остаться. Но он - всего лишь блеклое, затухающее пламя погибающей цивилизации. Пригретое на миг в чужих руках. Эти же руки неловко, осторожно приглаживают взъерошенные в процессе закрепления цветочного венка. Чужие щёки - алее заходящего солнца - и каждая черта в нём, дворянская и благородная, поёт о жизни, счастье и великих свершениях впереди. Кэйа настороженно спрашивает, заметив состояние мальчика напротив, молясь - лишь бы не заболел: - Что такое, Люк? Ты хорошо себя чувствуешь? Тот багровеет ещё сильнее, сливаясь со своими волосами; но решительно мотает головой. - Эм, п-просто... - тяжело выдыхает, словно решается сказать что-то, жует нижнюю губу, - ты красивый. Кэйа поднимает бровку и хлопает глазом неверующе. - Люк, ты точно перегрелся! В ответ в него кидают ни в чем не повинную ромашку и стискивают в объятиях медвежачьих - в отместку. - Глупый Кэйа, нет на этом свете кого-то красивее тебя! Кэйа обнимает в ответ, вторя про себя: "а в мириадах миров - нет никого красивее тебя", но молчит, и позволяет себя завалить в сырую после грибного дождика траву. Он запихивает в карман поглубже окровавленный платок. - Пойдём? Папа уже нас, наверно, обыскался. И бежит по тропинке, словно по узлам параллельных миров: в след своему огоньку в тьме неизвестности и хладнокровной бесконечности. Тянется ладонь каждый раз, зная, что никогда не дотянется.***
Морской воздух из приоткрытого окна: океан омывает густым бризом. Там; среди промежутков вселенных и океанов, я вновь разбиваюсь об скалы, обращаюсь в пену, а ты сжимаешь кристалл с глубин, до которых еще не добирался ни один человек. Подаренный потухающим существом, о котором в твоём королевстве слагали легенды и сочиняли мифы. Твои волосы - закатное солнце, прощающегося со мной мира. Я - искра, потухшая миг спустя, и я пена, растворившаяся у твоих ног, и я предатель, вот-вот последующий за своим народом в их горькой участи. Но ты не пытаешь зажечь огонь снова, не находишь мне замену: ты тянешься руками к месту моей смерти, словно вот-вот обернешь время вспять. Но ты покидаешь морской берег на года и десятилетия, отправляясь в глубины океана: ты пальцами расчесываешь морские волны, как гребнем расчесывал бирюзу моих волос. Но ты не уходишь окончательно, узнав правду: ты вновь рядом, смиренно признав, что не в состоянии отвернуться от меня - но, если что-то случится, без сомнений отвернешься от богов ради меня. Ты - великое множество собственного величия, а у меня не выходит ничего кроме танцевать для тебя, виться пеной морской у ног. Многих память королевской крови свела с ума. Единственное, что удерживает меня от безумия это мысль о том, что я буду любить тебя вновь, пускай и погибну ровно столько же раз.
