Выпускник.

      Солнце пекло нещадно. В кабинете находиться было невозможно, хотелось организованной толпой свалить с уроков, погулять по набережной, захватив по дороге мороженое из макдоналдса. Казалось, это было бы спасительно, что маловероятно, но все же…       — Басманов! Ты не вовремя мечтать решил!       — Ой, Мария Темрюковна, — протянул парень и растянулся на горячей парте, как кот. — Знаете ли вы, как тяжела доля выпускника?       — Это ты мне потом на последнем звонке расскажешь, а пока, — молодая учительница русского языка указала на электронную доску. — Выходи решать девятое задание из ЕГЭ.       — Господи, почему всегда я?       Федор быстро и правильно решил несколько заданий, получив свою выцарапанную четверку. Мария Темрюковна недолюбливала его, и Федька прекрасно это понимал. Хоть он и был самым активным среди всех одиннадцатиклассников (да и девятых-десятых классов), был за любой движ, но Машка-Гром (так ее называла вся школа) испытывала к нему личную неприязнь с момента, как ей дали их параллель в девятом классе.       — Всем спасибо за урок, завтра будьте готовы писать сочинение, потому что время идет, а писать вы стали только хуже.       Класс вывалил в коридор.       — Федька!       Басманов обернулся. Вася Грязной махал ему с другой стороны коридора, улыбаясь до ушей. Как все-таки плохо, что они в параллельных классах: Вася еще в седьмом понял, что будет поступать на филологию, а Федю мотало из стороны в сторону, от специальности к специальности. То он хотел быть артистом, то музыкантом, то учителем, то режиссером, то журналистом, то ещё кем-то. Но сейчас, вроде, остановился на том, что пойдет на учителя истории, аргументируя тем, что на магистратуре можно уйти в любое направление.       — Привет! — громкий хлопок от рукопожатия парней. — Ты чего кислый какой?       — Да Машка-Гром опять сейчас завалить хотела. Дались мне ее эти чередующиеся корни, я и без них знаю, где какая буква пишется.       — А вот это ты зря. Из-за незнания правила, можешь допустить ошибку, а если учесть невнимательность, которой ты страдаешь, то можно вообще-то нормально баллов потерять.       — Ой, Вась…       Басманов отмахнулся от друга. Голова была тяжелая из-за того, что погоду последнее время качало: то дождь, то солнце. Учиться уже совсем не хотелось, а если и хотелось, то никак не русский. Сидеть бы целыми днями историю учить и обществознание… А лучше только историю… С Иваном Васильевичем, который и вдохновил поступать на ист пед…       — Федя! — Грязной дернул друга за локоть.       — Что такое?!       — Ты чуть в косяк не вписался! О чем хоть мечтаешь-то все?       — О том, как бы вместо всех уроков сидеть только на истории.       — А как же общага?       Федор остановился. Да, Андрей Михайлович интересно и здорово преподавал обществознание, но в нем не было того огня, с каким Иван рассказывал о всяких исторических событиях, периодах. А как он рассказывал о личностях! Суворов, Кутузов, Жуков, Сталин!.. А еще он всегда смеялся с того, что весь их педагогический состав, как царский двор во времена Ивана Четвертого.       Федька хмыкнул, поправляя очки, съехавшие на кончик носа.       — Слушай-ка, Вась, а какой у вас сейчас урок?       — У нас сейчас химич с Елисеем Генриховичем, а что?       Басманов перебрал в голове дни недели, вспоминая свое расписание.       — А у нас Лукьяныч сейчас будет. Может свалим, а? Тебе все равно эта химия, что корове седло.       Грязной задумался. Если он задумывался, значит, федино предложение было одобрено на подсознательном уровне, но решение еще доходило.       В момент васиного раздумья в конце коридора появилась высокая фигура. Федя и в очках мог спутать, но в любом из двух случаев ему получать выговор не хотелось, да и очередную объяснительную писать не особо хотелось.       — Вася, либо ты сейчас решаешь, либо мы получаем по первое число от Семена.       — Бляха, — Грязной схватил Басманова за запястье и потащил быстрее по лестнице вниз, прыгая через ступеньку. — Вот кого-кого, а своего классного я видеть сейчас меньше всего хочу!       Федька даже не стал спрашивать, что у них опять стряслось.       Они выбежали на улицу.       — У вас физра в зале?       — Вась, ты, по-моему, на золотую медаль идешь.       — Блять, Басманов, некогда рассуждать! Погнали в мак.       Они обогнули школу по какой-то непонятной кривой и вышли за гаражи. Басманов достал сигареты, закурил. Грязной запустил пальцы в волосы, присел на откуда-то взявшийся камень и громко вздохнул.       — Ну, давай, — Федор снова поправил очки и приготовился слушать очередную историю о выходках их математика: уж больно забавный он был человек.       — Да заеб этот Семен! Вот Иван Федорович у нас был — вот это мужик! Никаких вообще вопросов! А Бекмек этот не понимает, что мне его математика вообще не нужна! «Высшая математика, высшая математика!» — передразнил Вася. — Какая в жопу высшая математика на филологическом факультете мне, а?! Я что тут? У меня литература меньше, чем через месяц, а он тут выдает: «Будете писать с Ромой профильную контрольную.»       Василий взъерошил волосы, снова вздыхая.       — Да… Симеон Бекбулатович тот еще фрукт, — Федька выдохнул сигаретный дым. — Точно не хочешь? Расслабляет.       — Не, спасибо.       Парень поднялся с камня, и они пошли в сторону макдональдса.       Парни взяли по одинаковому маккомбо, коле и быстрым шагом направились в ближайший двор.       — Вот как ты думаешь, — Федор осторожно открыл соус. — Почему всем этим безобразием должен заниматься я, а потом мне все сценарии перечеркивают и говорят, что на такое можно обидеться и никто не придет такое смотреть? Иван же сказал, что запрещено только материться со сцены и порнографию показывать в прямом смысле.       — Ой, Федь, я не знаю. Ты так много на себя берешь с этим последним звонком, надеешься на что-то, а потом расстраиваешься, ругаешься со всеми, извиняешься…       — Так а че они?! — Басманов хлопнул себя по коленке. — Я же хотел как лучше, чтобы весело было, классно, а она мне предлагает херь какую-то несусветную, которую никто репетировать ни в жизни не будет!       — Поживем — увидим. Не ори, ешь давай, поуспокоишься. Тебе еще сочинение сегодня мне написать надо и Ивану про Ивана, между прочим.       Друзья хмыкнули и продолжили обедать, переключившись на тему того, как Васе праздновать свое восемнадцатилетие.       — Так-то все придумали, осталось только все по списку купить и хату помыть, — Вася потянул колу через трубочку.       Басманов одобрительно мыкнул и чиркнул зажигалкой. Как ему нравилась эта некоторая эстетика сигарет: едкий дым, приятное головокружение, расслабление во всем теле. Ощущения такие, будто пьянеешь, но все намного быстрее. Он немного подержал в себе дым и выдохнул в попытке сделать колечки.       — Никогда не выходит!       — Да ну тебя, — Грязной легонько толкнул его в плечо. — Ты расскажи лучше, как у тебя подготовка? Я вот вообще уже сосредоточиться ни на чем не могу, хотя литература совсем скоро. Да и английский бы порешать побольше…       — Да никак не проходит. Русский только вот в школе решаю, не знаю на что нарешаю на экзамене, в общаге теорию подтянуть надо, а история…       Он замолчал. Задумался.       «А что история? Сдам ли я ее?..»       Мысли потянулись огромной змеей, Федя только курил, уставившись в одну точку.       — О чем думаешь ещё? — Вася откуда-то вернулся.       — А ты?..       — Мусор выкидывал.       — Да так. Про историю… Я так засел на шестнадцатом веке, что ощущение, будто я сам оттуда сбежал. Еще и теска этот: Федор Алексеевич Басманов. И так мало о нем в интернете, а учебниках только и всего, что о его сыне Петре, мол, предал войска Годунова в пользу Лжедмитрия. Ну и казнь… А Федор Алексеевич? Такой мужик, наверное, талантливый был! Любовник царя, любовник царя… Тут еще в любовники заделаться надо суметь, чтобы не того…       Грязной подавился водой, смяв случайно бутылку. Он весело посмотрел на недоумевающего друга.       — Слушай, я про твоего Басманова и Грозного какой месяц уже слушаю? Может, тебе по ним работу какую писать начать?       — А че ты ржешь, я не понимаю?! — Федя вскочил со скамейки. — Ты прикинь, если чего накопаю интересного?! Я что, думаешь, на историю-то иду? Не только чтобы у детей потом было нормальное образование и восприятие истории, а чтобы еще правду какую нарыть! Я, может, и библиотеку утерянную иванову найду!       Он так активно жестикулировал, пока по десятому разу объяснял Васе цель получения исторического, что весь оставшийся пепел с сигареты слетел ему на белую рубашку. Вася очень любил слушать друга. Когда он зажигался чем-то, то его бесконечные речи можно было слушать часами и не уставать. Мысли Басманова вытекали одна из другой, иногда переплетаясь непонятным клубком, который в дальнейшем расплетался удивительным образом.       Когда федькина тирада подходила к завершению, а очередная сигарета оказалась в зубах выпускника, Грязной заметил знакомую фигуру, появившуюся из-за угла дома.       — Федь… Федька, надо бы идти…       — Да погоди! Ты дослушай! Это же совсем новое! Я статью читал недавно, как Эйзенштейн с Черкасовым у Сталина были, там вообще-то не только это, но и про Николая Константиновича много интересного… Знаешь вот ты, например, как они «Невского» снимали?       Вася в упор посмотрел на друга и перевел взгляд назад, одними губами шепча «Машка-Гром». Басманов резко обернулся. Во рту пересохло.       — Васька, бежим, — сорвался шепот с побледневших губ.       Парни схватили рюкзаки и быстрым шагом перешли детскую площадку, выходя на противоположную улицу.       Федя крепко сжимал в ладони зажигалку, нервно быстро курил. Что она там забыла? Сто процентов уже знает, что он прогулял физру, опять все расскажет Ивану, а Басманову потом слушай, как нехорошо подводить классного руководителя.       — Ты раньше-то че не сказал?       — Так ты орал на весь двор, тебя не остановить было! — Грязной дернул его за рукав. — Погоди, я так быстро не могу.       — Слушай, а Грозные в этом доме, что ли, живут?       Вася беспомощно поднял глаза на друга.       — Ну да… Точно. Во дурак… А! — Федя хлопнул себя по лбу. — Он говорил, что у Машки тут мать живет! Точно!       Басманов бросил окурок в урну, откинул волосы с лица, выбившиеся из хвоста, и хлопнул Васю по плечу.       — Ну, поехали!       — Куда? — опешил друг.       — Ты точно медалист? Мы же договорились с тобой сегодня доехать до твоего деда и забрать у него какие-то книги для школы.       Вася почесал затылок и согласно направился за другом ко входу в метро.       Москва пела весной. Все, что могло быть зелено, зеленело ярче обычного, солнце грело асфальт, спины и головы прохожих. Парочки гуляли, миловались, кто-то куда-то спешил, бесконечный поток машин разгонял пыль по тротуару. В этой весенней суматохе двое выпускников быстро шли, не поспевая друг за дружкой, и о чем-то весело наперебой друг другу рассказывали.

***

      Федька пришел домой поздно вечером. Родители сейчас жили на даче вместе с Петькой. Он бросил рюкзак в кресло, очки на столик и повалился на разложенный диван. Федя любил спать в гостиной, когда никого дома не было: создавал самому себе впечатление «холостятской хаты».       Басманов громко выдохнул. Нужно было еще переписать конспект по праву, перепечатать сценарий на последний звонок, который ему теперь совершенно не нравился, и приготовить что-то с собой в школу.       «Вот живешь один — вроде и хорошо, а как вспомнишь, что готовить самому, еще что-то самому да одному, так скучно становиться, грустно…»       — Рота, подъем, — буркнул он себе под нос и с трудом поднялся.       Федор оглядел комнату: распахнутое окно, валяющиеся спальные штаны, какие-то кружки на столике, бумажки с картами и датами разбросанные в кресле, на столе и на полу, книги и еще куча самых важных скетчей и полудописанных стихов. Весь этот арт-хаос венчал незаправленный диван, с которого было только что поднято уставшее тело парня.       — Дела… — протянул Федя. — Первым делом в душ, а дальше посмотрим.       Он покидал штаны, рубашку и трусы в стиральную машинку. Залез под душ.       Вода прохладными струйками стекала по разгоряченному за день телу. Волосы не намокали долго, как обычно.       «Состригу когда-нибудь эту шапку к чертовой матери, чтобы было легче. Пофиг, что всем нравится, что все завидуют. Подстигусь, ей богу…»       После душа смотреть ему, конечно, мало на что хотелось, поэтому он просто заварил себе чаю, включил ноутбук и сел в кресло, откинув куда-то рюкзак. Во вконтакте сообщений было больше, чем много: от завуча, от классухи, в обоих беседах классов и прочих беседах онлайн-школы.       — Господи, боже, с кем жизнь связала…       Басманов открыл сообщение от Машки-Гром. В нем она гневно требовала его родителей в школу и объяснения от самого Федора, почему это он прогуливает физкультуру, и почему она «должна выслушивать в очередной раз от Григория Лукьяновича, что мои дети сбегают с уроков аки крысы с корабля». Федька быстро наплел ей что-то в сообщении. Его мало сейчас волновало, скажет она об этом Ивану, что он опять будет промывать ему мозги вместо как раз ее урока, или нет. Лучше, конечно, время проведенное с Грозным, чем с его женой, но все же.       В классных беседах обсуждалась какая-то чушь по поводу того, нужны девочкам фартучки от советской формы или нет, в беседах онлайн-школы тоже ничего важного не было. Сообщение от завуча он вообще открывать не хотел, потому что их было аж пять, а последнее гласило: «Жду тебя завтра после шестого с готовым сценарием».       — За что меня бросил Вяземский! — Басманов запрокинул голову назад. Полотенце слетело, и влажные волосы намочили футболку. — Черт… Ладно.       Федя обреченно открыл документ со сценарием. Кажется, сегодня спать он снова не будет. Спасибо хоть на том, что им оставили их номера, и они все репетируют. Правда, еще какой-то номер хотят вписать, но его это уже мало волнует. Кажется, как раз какой-то «перформанс» от Машки.       На часах был четвертый час ночи. Спать Федьке оставалось от силы часа два. Глаза слипались, сил не было уже никаких, пальцы печатали что-то на автомате.       — Чтоб им всем пусто было с их последним звонком.       Басманов поправил очки, убрал на ухо выбившуюся прядь.       — Сижу тут скрюченный, как креветка, ей богу… А потом не спасибо, ничего, только «Басманов, перепиши», «Басманов, сам это и ставь»… Мне, что ли, это теперь надо… Вот допишу, а дальше… как хотят, вот честное слово.       В его голове была куча идей и планов на последний звонок, но все это было порушено Марией Темрюковной в одночасье с словами: «Никто на это не пойдет, уж поверь мне! Я постараюсь!» Какой Басманов тогда ей скандал устроил. Тогда чуть ли не школьный ноутбук полетел в него. Если бы Афанасий Федю не держал, то все могло кончится еще хуже, чем было. Парень потом ходил, конечно, извинялся с цветами, но неприязнь между ними стала еще более явной.       Последние слова ведущего были дописаны.       Федя сохранил документ, отправил завучу, выключил компьютер, радостно захлопнув крышку, и отложил его на столик.       — Больше я в этом безобразии не хозяин-барин!       Он скинул очки туда же на столик и откинулся назад, распрямляя спину и потягиваясь. Что-то хрустнуло в пояснице, ноги легонько закололо.       — Чтобы я в остаток этого чертового месяца еще раз повелся на провокации со стороны администрации и Машки что-то переписывать! Да ни в жизнь!       Подушки были такими мягкими, одеяло таким удобным, что Басманов решил не ставить будильника.       «Все равно завтра ничего важного нет, а если пропущу одну общагу у Курбского, ничего он мне не сделает… Грозный тоже ничего не сделает… Да мне вообще ничего никто не сделает, потому что любят… Разве что Машка… Ай, да пошла она нахуй!..»       Он улыбнулся и провалился в сон.       Федора разбудил вибрирующий браслет-часы. Уже который раз ему названивал Афонька. Федя неохотно потянулся за телефоном.       — Чего тебе, Вяземский?       — Ах, ты спишь, красна девица! Ну спи, спи, пока твои косточки Машка перемывает, — друг насмешливо шептал в трубку.       — У вас урок, что ли? — Басманов потер глаза, ткнул носом в часы. Восемь сорок пять.       — Урок, что ли. Не хочешь послушать?       — А давай ты мне запишешь голосовое, а я потом послушаю, я только три часа как лег просто, — Федя вообще не мог внятно разговаривать, но надеялся, что друг поймет его.       — Чего?.. А, ну давай. Спокойной ночи, сценарист.       Вяземский сбросил. Федя кое-как снял с запястья часы, чтобы они не мешали вибрацией, и отложил их на соседнюю подушку вместе с телефоном.       — Спокойной, говорит, ночи… Дурак дураком, я тут это… Ага…       Он снова уснул.       Нос Басманова что-то щекотало. Он с размаху шлепнул себя по лицу и недовольно замычал.       — Да бля…       Муха была, конечно, убита, но ощущение было не из приятных. Федя с трудом открыл глаза и потянулся к телефону.       — Десять утра… Ну в целом… — он протяжно зевнул.       От Афони пришло сообщений пять голосовых.       «Нормально Мария Темрюковна разоралась там. Сейчас, наверное, как раз история идет… Но мне надо еще два вебинара по обществу посмотреть, поэтому Василич перебьется моей персоной.»       Федор еще раз зевнул и сел. Форточки были открыты, и с улицы тянуло приятной свежестью, облизывая голые плечи. Он, правда, не помнил, когда успел снять футболку, но это не столь важно. Главное — сегодня он будет в своей власти и сможет заняться хоть какой-то полезной подготовкой.       Утренние процедуры Федя проделал с какой-то невероятной скоростью и теперь стоял на кухне у плиты, приплясывая под совершенно дурацкий трек Альбины Сексовой, которым забит весь тикток.       — Мур-мур-мур! Я пони-амур, — подпевал он, распределяя белок по сковородке, чтобы яичница не получилась «сопливой».       Вдруг музыка на мгновение прервалась. Федор глянул на часы. Уведомление от отца.

«Если ты думаешь, что тебе сойдет с рук этот прогул, то, похоже, у тебя уже готов ОООЧЕНЬ весомый аргумент. Жду ответа, спящая красавица.»

      — Да ёбаная ты Машка-мать-твою-Гром!       Лопатка полетела со всего размаху в раковину. Басманов глубоко вдохнул и медленно выдохнул. Он крайне не хотел сегодня злиться из-за чертовой организации в школе и собственной классной. Но, видимо, это было неизбежно. Он переставил сковородку на свободную конфорку, накрывая яичницу крышкой, а на ее место поставил чайник. Тот тихонько зашуршал. Федя взял телефон и открыл чат с отцом.       «Прекрасно, блять… Ну да хер с ней, батя меня поймет.»

***

      Вечерний воздух наполнял комнату, а с ним и шум улицы. Весна опять рвала Федора на части. Ему хотелось всего на свете, но только не учиться.       Сегодня он сделал много: осилил три вебинара, сделал пять больших домашек на сайте и два сочинения — Ивану и Васе. Таким продуктивным он был последний раз в начале года и зимой после праздников.       Федор лежал на диване, уткнувшись в телефон. Велась активная переписка с Грязным. Голосовые Вяземского он тоже послушал и громко смеялся с того, какие несуразные аргументы приводила Мария на то, что он ничего не сдаст, а их выпуск ничего в жизни не добьется.

— «Слушай, может, я тебе позвоню просто и рассказа про нее?» — «А валяй!»

      Гудки.       — Да?       — Але, Василий! Ну, давай, нормально теперь рассказывай, что там эта ненормальная вам вещала на репетиции.       — Ну слушай, — Басманову показалось, что Грязной как-то нервничает. — Она говорила, что если мы продолжим в таком же духе репетировать, то она просто все отменит, мальчиков ругала за их танец, вальс тоже получил…       — Мне это не интересно. Мне интересно, как она свой номер репетировала.       — О-о-о! — Вася сипло засмеялся в трубку. — Тут вообще диссонанс тотальный вышел!       — Ну-ка, ну-ка, — Федька сел поудобнее. Он был готов бесконечно слушать эти дурацкие истории про своих учителей, но что-то в интонации Васи ему не нравилось и настораживало.       — Короче, эта чУдная женщина орала на нас всю репетицию. Для справки: Симеон Бекбулатович не сделал ничего для того, чтобы остальные тоже подтянулись, а Мария перестала орать. Так вот! Эта барышня верещала, верещала, а как дело дошло до ее перформанса, песни с подтанцовкой, так она сразу шелковая и мяу сказать не может. И самое забавное, что мы получили за то, что не знаем текстов общих песен, а сама она собственноручно сочиненную фигню не выучила и не вспомнила.       Басманов взорвался смехом. Он отодвинул телефон подальше, чтобы друг не оглох на другом конце провода, но по ушам Васе все равно ударило.       — Вот и я… мне смешно и обидно! Че это мы получаем, а она не может свой номер выучить, который вообще в последнюю очередь вписали и, я так понимаю, не ты!       — Не я! — Федька все еще смеялся, крючась от смеха на диване.       Он выдохнул и поднес телефон ближе к уху.       — Ух, Вася, ну ты меня насмешил, конечно. Это все забавно, да, что она вот такая безответственная в какой-то мере, но ее безответственность выливается на нас, детей, не самым лучшим образом. Может, Ивану написать или позвонить? А то ведь опозориться тетя.       Грязной теперь тоже хохотал как умалишенный.       — Нет, я серьезно. Я из-за нее себе все нервы попортил, с матерью разругался, сколько истерик словил. Она не то что должна, она обязана выучить свою вонючую песню и станцевать. Иначе я вообще даже на сцену к ним не выйду.       — Федь, ну ладно так-то уж… что… — Грязной моментально успокоился. Федор говорил жестко, в каждом слове слышались обида и требование.       — Нет, Вася, — Басманов поднялся с дивана и вышел на балкон. — Она мне должна мою менталочку. Должна также, как мне должны ее предметы история и обществознание. Но им-то есть чем платить позже — баллами. А ей? Ей есть, чем мне платить, Вась? Им всем есть, чем платить мне за то, что я два года буквально работал у них невъебенным организатором и аниматором? Они все упрекают меня за то, что я ничего не делаю для учебы, но пиздецки рады, когда вдруг происходит какое-то мероприятие. С чего бы вдруг ему произойти, Вась, не знаешь?       Федин голос дрожал. Он нервно дернул сигарету из пачки и чиркнул зажигалкой.       — Федь, успокойся, скоро все закончится.       — А как тут успокоиться? Как ты мне предлагаешь успокаиваться, если нам эту грымзу почти еще весь июнь наблюдать, потому что она сопровождающий на ЕГЭ! Она весь мозг ложечкой выест! Они все! Все! Поголовно!       — Федьк, я тебе сейчас, к сожалению, ничего сказать не смогу. Я начну сейчас быть адвокатом учителям, а ты меня не поймешь, пошлешь еще. Я тебя знаю, ничего ты с собой не сделаешь.       — Бросаешь меня с моими мыслями? — Федя горько улыбнулся.       — К сожалению, да. И даже не потому, что хочу смыться, а потому что время поджимает к репету.       — Понял тебя. Иди.       — Держись, братан. Может, зайду к тебе после.       Басманов угукнул в трубку и сбросил. Он затянулся поглубже. Двор расплылся в пелене слез.       Как он устал от всего. Как ему хочется просто сдать уже эти чертовы экзамены и ничего не делать до объявления результатов и получения аттестата. Он так соскучился по краскам, кистям и карандашам. Соскучился по тому, как клавиши стучат под пальцами не для конспектов или сценария, а от того, что он пытается поймать свои мысли, уместить все в слова и строчки. Он успел забыть, как звучат фортепиано и гитара, как звучит его голос. Соскучился по простому чтению книг, просмотру фильмов в удовольствие. Соскучился по тому, как пластично он может двигаться, как стучит сердце в ритм песни и танца… Он устал. Устал от всего. В семнадцать лет. И кто бы понял.       Слезы катились по щекам. Он уже не стоял, а сидел на балконе, прижавшись спиной к стене. В пальцах оказалась еще одна сигарета.       Как же больно и обидно от всего, что происходит сейчас в школе. Два года потраченные на сценарий просто были перечеркнуты. Нет, он бы помогал, если бы его слушали. Не одноклассники, а учителя. Это самое обидное, что было для него. Что его не слышат те, кого он уважал, любил и был готов для них на любые авантюры. Не для всех, но все же…       Часы на руке часто завибрировали. Он вяло глянул на них.

«Ваня Васильевич»

      — Тебе-то что надо?..       Федька нашарил на подоконнике телефон.       — Да? — он непроизвольно шмыгнул носом.       — Добр… Федь, у тебя там все хорошо?       — Здравствуй, Иван Васильевич, все в порядке.       Голос выдавал Басманова: он осип, все еще дрожал. К тому же Федя говорил в нос.       — Слушай, я тут недалеко, может, к тебе заехать? Что-нибудь купить?       — Иван, все правда хорошо, я просто…       Он осекся.       «Да нельзя больше врать, Басманов! Это единственный человек, который сможет тебя понять.»       — Нет, Иван Васильевич. Ничего не хорошо. Мне пиздецки плохо.       — Так. Во-первых, не выражайся, все-таки с директором разговариваешь. Во-вторых, тебе что-нибудь купить?       — Разве что сигарет и молока.       — Жди.       Грозный сбросил.       — А нахера он вообще звонил?.. Блять, хуй поймешь этих преподавателей.       Федька докурил и пошел обратно в комнату, утирая мокрые глаза и щеки, чтобы хоть как-то прибраться к приходу Ивана.       Иван был старым другом Алексея Даниловича, поэтому прекрасно знал, где проживает его ученик. Алексей просил товарища иногда заезжать к нему, потому что сами они с женой и младшим, Петькой, еще в марте умотали на дачу в Елизарово до самой осени; надобности выезжать у Басмановых-старших не было, чтобы проверять старшего своего ребенка, потому как полностью ему доверяли. Конечно, Федя и отписывался, и созванивался с родителями, пригонял пару раз на электричке, но решил, что такие акции больше не повторятся: уж слишком долго тащиться своим ходом, а три с лишним часа — время не маленькое. Просьба проверять Федора — забота о том, чтобы он с голоду не помер. А он в принципе мог, потому что забыть приготовить себе еду или что-то купить — для него это дело нехитрое и совершенно обычное. Несколько раз Федя ночевал у Ивана, потому что терял ключи, а на следующий день чудесным образом находил их в школе.       Чудо это было самой простой скукой подростка. Басманову было скучно порой одному, а у Грозных он занимался историей больше обычного и в шуточной форме. Конечно, Мария Темрюковна была этими вечерами недовольна: как это — ученик и в гостях? Еще и с ночевкой?! Но радовало ее то, что Федя занимался с сыновьями Ивана: Ваня был младше Басманова на четыре года, Федя на семь лет. И с каждым он находил общий язык, и им было весело вместе.       Еще Федора радовало наличие домашних животных у Ивана Васильевича: три кошки разных пород. Было забавно наблюдать за неповоротливой британкой Бусинкой, которую раскормила мать Марии, и за тем, как она пыталась быть такой же активной как ориентал Жужа. Жужа между прочим была авторитетом для недавно появившейся в доме Грозных Доры. Дора была дворовым трехцветным котенком, которого притащил Ваня Иваныч. Дора любила Федьку больше своего спасителя, так что Иван Васильевич уже подумывал отдать ему эту «несносную зверюгу».       Время тянулось. Федор разложил все более менее по местам, заправил диван и поставил чайник на медленный огонь. Если Иван говорит, что скоро будет, то это ничерта не скоро. Но домофон выдернул Федю из тоскливых размышлений.       — Да?       — Отворяй, гости въехали к боярам во дворы!       Басманов нажал на кнопку.       «Какой-то он слишком веселый. Ну либо я слишком грустный…»       Он открыл дверь, зачем-то вышел на площадку. Лифт поехал вниз. Открылись двери. До слуха донеслось шуршание пакетов. Федя обреченно вздохнул, запуская пальцы в спутанные волосы.       «Вот попросишь всего ничего, а они накупают херову кучу всего… А мне еще все это распихивать по холодильнику…»       Лифт медленно поехал на пятый этаж. Басманов массажировал голову. Его вдруг окутала какая-то дрема.       Двери лифта открылись.       — Физкульт привет прогульщикам!       Федор поднял взгляд на Ивана. Он был к спортивных штанах и футболке, в каждой руке по два пакета с продуктами.       — Я надеюсь, что сигареты и молоко вы все-таки купили, помимо всего прочего.       — Купил, не переживай, — Грозный оценивающе оглядел ученика и покачал головой.       — Пойдем, я там чайник поставил.       С пакетами они разобрались быстро. Кружки дымились, кухня была наполнена приятным запахом какой-то смеси трав. Федор собирал по всем магазинам, где есть рассыпной чай, разнообразные его сорта, раскладывал все по баночкам, все подписывал. Даже тетрадку завел, чтобы знать пересчет всей своей коллекции.       — Вот ты бы так себе готовил, как чай заваривал, цейлонская принцесса.       — Да есть как-то не хочется последнее время, — Федор сидел весь поникший.       Иван разбавил чай холодной водой. В аромате он не мог различить какие-то конкретные запахи трав: Федя намешал что-то новое, но, наверняка, невероятно вкусное. Напиток приятно и тепло растекся внутри.       — Ну, давай. Рассказывай, что стряслось у передовика производства мозгового штурма, — Иван еще потянул чаю из кружки.       — Что еще может случится, кроме твоей жены. Мария меня вчера опять завалить пыталась, сегодня таращилась на класс, Афоня записал мне голосовые. Не хочешь глянуть?       — Спасибо, воздержусь, — взгляд Грозного потемнел: он очень не любил, когда к ученикам относятся как к подчиненным, а не как к равным. — Продолжай.       — Да тут и продолжать нечего! — Федор вскочил со стула, заходил кругами по кухне, активно жестикулируя. — Она мне весь сценарий зарубила, эта ее поддержала и Семен тоже!       — Кто «эта»?       — Завуч… Как ее?.. Ефросинья Андреевна! Старуха из ума выжила и Машку-Гром… Извини, Марию Темрюковну науськала!       Голос Федора снова дрожал. Да он весь дрожал. Круги под глазами потемнели, кажется, ещё сильнее, васильки глаз затянули слезы. Федя весь побледнел, сжал кулаки. Он чувствовал в горле ком, но не мог остановиться: слишком долго он молчал.       — Знаешь, как мне обидно?! Вот ты видел, как я еще пешком под стол ходил, знаешь меня все семнадцать лет! — слезы покатились по горячим, но совершенно белым щекам Басманова. — Вань! Мне так обидно никогда в жизни не было! Я старался, все положил на то, чтобы эти черти в лице моих одноклассников на репетиции, блять, ходили. Всем. Всё. ПОНРАВИЛОСЬ! А они просто все перерубили, отправили, нахуй, в полет в мусорное ведро и теперь тыкают тем, что, мол, не тем, Басманов, ты занимаешься! А кто? А кто, если не я, Вань, кто?       Федьку трясло от злости. Он плевался и ничего не видел дальше носа из-за слез. Иван поднялся с места, сгребая парня в крепкие объятия. Басманов уткнулся мокрым лицом в теплое плечо. Грозный чувствовал, как колотило Федора, как истерика подкатывала с новой силой.       — Это, Федя, вся жизнь такая будет. Вся жизнь, Федька, из несправедливости строиться, и ничего мы поделать с этим не сможем.       — Я… Я не хочу так! — он крепче прижался к Ивану.       Парень выл. От обиды, от накопленной усталости, от этой чертовой несправедливости.       Грозный просто стоял, обнимая его. Больше он не мог сделать ничего: сейчас Феде нужно было выплакаться, выговориться и отоспаться. С Марией он поговорит про ее отношение и к Феде, и к детям в целом.       Они простояли минут десять, может, больше. Чай остыл, весь аромат улетучился в открытую форточку. Федор все ещё подрагивал в руках Грозного.       — Не хочешь поспать, детеныш? — Иван осторожно отстранился от Басманова.       Тот в ответ лишь пожал плечами. Сил разговаривать у него не было.       — Пойдем…       Грозный окончательно отстранился от Феди, взял его за руку и повел в гостиную.       Диван был заправлен только одеялом, потому что «покрывала и пледы для слабаков». Иван усадил Федю, сам сел в кресло.       — Могу я тебя попросить остаться сегодня?       — Что? — голос Басманова звучал настолько сипло и тихо, что Грозный не расслышал вопроса.       — Я знаю, что у тебя завтра методдень…выходной… Можешь остаться сегодня, пожалуйста?       Иван немного подумал. Конечно, он был согласен двадцать тысяч раз остаться здесь, чтобы точно знать: ничего с этим балбесом не случиться.       — Тогда я напишу Васе, чтобы он не приходил, — Федя потянулся за телефоном, но его опередили.

«Зайти к тебе? Как себя чувствуешь?»

      Федор сонно взглянул на Грозного.       — Давай, отвечу, ложись. Тебе сейчас важнее поспать побольше и отдохнуть, потому что все еще впереди, а ты нам нужен живой и здоровый!       Басманов послушно отдал телефон Ивану, пролепетав что-то в духе «Ливонская война», забрался с головой под одеяло и моментально уснул без снов.       — Ливонская война? А, пароль… 1558… Необычно однако. Ладно. Ответить Васе…

«Не, не заходи, все в порядке. Я решил, что еще денек закошу, потому что совсем хреново себя чувствую. Лег уже спать просто, чтобы выжить ахах!» «Ну ладно. Я тогда скажу завтра Афоньке, чтобы он передал Машке, а то опять все летать будем)»

      — Летать… Сама она у меня полетает, — пробормотал Иван.       Он заблокировал телефон, отложил его на столик, глянул на Федю. Тот глубоко, ровно дышал. Сейчас у него все было хорошо.       Федька и Петька Басмановы Ивану, как и его сыновья Алексею, были как родные. Они оба хотели для всех четырех пацанов счастья, хорошего будущего и уж поменьше разочарований. То, как Федор переживает сейчас срез последнего звонка — хороший опыт, но он был бы более гладко принят, если бы нервы у парня были не на пределе. Бесконечная учеба, требования от учителей, постоянная организация мероприятий, невыполнение обязанностей со стороны Ефросиньи. Старуха, действительно, спятила, и надо бы стучаться к департамент по поводу ее пенсии.       — Эх, Федька, Федька, — Иван провел ладонью по черным мягким кудрям Басманова. — Тяжело тебе будет… Тяжело… Будем надеяться, что со всем твое честное сердце справится.       Он поднялся из кресла и ушел на кухню допить чай и позвонить Марие.