(Не) детские игры.

      Олегу не очень удобно.       Нет, не так.       Олегу очень неудобно.       Сидеть, прижавшись спиной к деревянной наитвердейшей двери, что рушится от одного прикосновения — не самое большое удовольствие. Щепки сыпятся на пол, стружка витает в воздухе, забиваясь в маленький носик Волкова. Маленький носик Волкова морщится, и обладатель носика наклоняется, чихая. На секунду в комнате застывает тишина.       — Открой.       — Не-а.       Дверь, бросающаяся опилками и разбрасывающая стружку, будто не понимая, что пыли в воздухе и так предостаточно — они на чердаке всё-таки — держится на кислых щах. Серёжа по ту сторону упорно бьется в деревяшку, потом упорно стучится, потом, разозлившись на ответ «Кто там-с?», колотит по хрупкой преграде кулаками со всей силы.       Олег упирается ногами в пол, удобнее устраивается на заднице и держит дверь теперь исключительно собственным телом.       — Открой.       — Нет.       Затишье. Волков шуршит шоколадкой, откусывая кусочек. Молочная сладость тает в руках — лето всё же. Струйки шоколада стекают по губам, а оставшееся лакомство и по пальцам. «Эх, видел бы меня сейчас Сережа…». Обидно, конечно, — такое зрелище пропускает.       За дверью слышится громкое сопение, а потом шаги, явно удаляющиеся шаги. Волков откладывает жижицу, именуемую шоколадом, но не совладевшую собой перед законами тепла, в сторону, плотнее вжимаясь в дверь, и явно напрягаясь. От Разумовского можно ждать любой подлянки.       — Открой.       Голос уже не спокойный, как был до этого. Звенящий, именно звенящий от возбуждения новой идеей.       — Нет?..       Подозрительная тишина длится не менее минуты. Волков перестает жмуриться, вслушиваясь в каждый звук по ту сторону. А потом, по эту сторону, открывается окно, впуская вовнутрь аж искрящегося от радости Разумовского. Олег подрывается с места, но рыжие — быстрый народ. Пол жалобно скрипит под топотом, двигающемуся на скорости к сундуку.       Ладонь Разумовского занесена в атакующем жесте над крышкой сундучка, пальцы Олега мешают планам, сжимая запястье друга. Части тел путаются в голове, но вот уже Разумовский тащится по стене. Нет, тащится на самом деле он по Олегу, но в данный момент последний именно, ни дать ни взять, направляет Разумовского к стене. Секундное пыхтение, и грудь младшего соприкасается с холодной поверхностью, а руки, соединенные крестом, придерживает сверху Волков.       — Думал, я так просто отдам тебе победу?       Жаркий шепот врывается в ухо младшего, разрывая тишину, а вместе с ней и сердце. Тело, прижатое к телу, явно видный актив и пассив — что может быть романтичнее?       — Мы играем в хорошего и плохого полицейского?       Серёжа интересуется так, на всякий случай. Просто утром игра называлась «дотронешься до вражеского предмета — победил». Олег переворачивает друга, заставляя смотреть прямо в глаза. Вернее, поднимать голову и смотреть в глаза, десять сантиметров разница — это вам не хухры мухры.       — Мы играем в сексуального полицейского и послушного заключенного.       — Я заключенный? Но я ничего не сделал!       — Ты украл мое сердце!       Как это по-детски, как это избито, как это… Как это разжигает искорки в глазах мальчиков. Серёжа подаётся вперед, растягивая чмок в губы.       — Вернул.       — Укради снова. ***       — Она не кусается, можешь погладить.       Собака, стоящая перед ребятами, на такое короткое описание, перефразированное как «больно не будет», тянет меньше всего. Серёжа смотрит на руку как в последний раз, провожая по прихоти Олега на верное съедение.       — Точно?       — Да.       — Как это говорится-то… Зуб ставишь?       Волков улыбается, подталкивая одного друга к другому другу, желая побыстрее начать знакомство.       — Зуб вставлю.       Разумовскому не нравится перспектива, что животное откусит ему зуб. Но ради Олега он готов на многое, в том числе и забыть мелкую шавку, укусившую рыжего пару лет назад. Избитый сюжет, но правдивый…       Рука Серёжи и нос пса соприкасаются. Мокрый, холодный и шершавый нос. Маленькая, тёплая, дрожащая рука.       Аккуратный лизь в ладонь. Искра, буря, любовь.       — Давай назовем его Лучиком?       — Это она.       — Лучидзе?       Лучидзе утыкается мордой в руки ребят, подставляясь под ласки. Глаза Разумовского наполняются вытекающей за края любовью.       — Мне она очень нравится.       — Говоря проще, ты её любишь. И я её люблю. И тебя. Тебя тоже люблю. ***       — Олег!       — Прости. Они такие ненадёжные.       Резинка с разноцветными махровыми шариками размером спелой вишни отлетела в сторону. Порвалась. Бывает. Никто не просил Волкова завязывать так туго, но у парня сработал отцовский инстинкт, именуемый «готовим любимую дочку к празднику».       Волосы Сережи мягкие, податливые.       — Шёлковые.       — А?       — Волосы у тебя шёлковые. Как будто вышитые из ниток, но вдруг стали реальными. И пахнут вкусно.       Разумовский засмущался, устремляя внимание в пол. Волков смакнул произнесенное предложение, сопоставил с реакцией друга и принял решение, что надобны доказательства.       Нос Олега уткнулся в макушку Серёжи. Старший с удовольствием понюхал пряди. Отдавало лёгким шампунем и корзиной спелой малины. Разумовский дёрнулся, резко закрывая покрывающееся красными от стыда пятнами лицо.       — Ну Олег!       Олег выпрямился, продолжая старательно заплетать косички ненаглядному. Как девчонки учили. Три пряди, использовать в каждом движении, крест-накрест. Вишенкой на торте, в нашем случае украшением на голове, стала чёрная тугая резинка с лисой.       — Подходит.       — Я лис?       — Ты лис.       Волков безжалостно стянул волосы резинкой, заставляя друга поморщиться, и выпрямился, теряя вальяжную позу.       — Терпи. Красота требует жертв. А создатель красоты — награды.       Волков потянул хвостик, спрятанный в мелких косичках, на себя, буквально наклоняя голову Разумовского. В миллиметре до поцелуя. Так же заканчиваются все счастливые истории?       — А что было дальше, мы узнаем на другом сайте?       — Мелкий еще. — Губы к губам.       Да, определенно, так и заканчиваются.