мотылек

Мир, говорят, сгорит в огне Иль станет льдом. Вкус страсти познала я вполне — Пожалуй, мир сгорит в огне. Но если дважды гибель ждет, То, ненависть познав сполна, Я знаю, как смертелен лед — Боюсь, зима Нас всех убьет. - Роберт Фрост

      Руки у Дилюка горячие и твёрдые, как раскаленный на солнце камень. Спускаются с висков к шее, мягко очерчивают плечи, - уверенно, по-хозяйски, того и гляди, растопят бледную кожу с тонким голубым узором вен. Кровь в них порченая, проклятая, но разве огонь не создан, чтобы выжигать заразу? - Ты дрожишь, - руки замирают на талии, и Эола вздрагивает. - Я могу разжечь камин. Все в огне, вся эта комната, алые волосы, струящиеся по спине и щекочущие лицо, жестокие пальцы, врезающиеся в складки кожи. Но Эола растает, лишь бы украденные мгновения тепла продлились хоть на секунду дольше; лишь бы жадные, кровавые поцелуи выжгли из сознания пугающее своей правдивостью знание: эта любовь предназначена не ей. Если бы она только помнила, когда все это началось. Поначалу между ними была лишь слепая ненависть: рыцарь ордена, знать, презираемая всеми; загадочный винодел, который видел в ней не больше, чем презренного потомка тиранов. Не тогда ли она поклялась ему отомстить? Или многим позже, когда Дилюк, черт бы его побрал, встал на ее след и вмешивался во все ее битвы? Ей не нужна была его помощь. И жалость его не была нужна. Пусть она и изгой, но благородство закаленное в ней сильнее всякой боли. Так она и сказала Дилюку, когда он бережно обрабатывал ее раны, оставшиеся после стычки с магами Бездны. - Мне тебя не жаль, - пылающий взгляд из-под челки, сталь в голосе. - А теперь не шевелись. Я отнесу тебя в лазарет. Или все началось позже, когда она наткнулась на Полуночного героя, патрулируя город, и, конечно же, узнала эти горящие глаза и беспорядочный пожар волос? Даже тут он был быстрее и сильнее ее, делал для города больше, чем Эола когда либо смогла бы. Разве не тогда бурлящая в ней ненависть перебросилась через край, вырвавшись наружу нетерпеливыми прикосновениями? Нет. У этих встреч не было ни повода, ни начала - просто два израненных сердца признали друг друга. Ладони у Дилюка большие, всегда зарывались в густые волосы, успокаивающе гладили затылок. И губы - искусанные и обветренные, прижимающиеся ко лбу, так нежно и по-матерински, нежность, которой Эола никогда не знала. Понимала ли она, что летит на огонь, как глупый мотылек? Однажды, лежа на его груди и рассматривая острый профиль лица, она осмелилась улыбнуться. - Представляю панику в городе, если горожане узнают о нас. Они и так меня ненавидят, а в таком случае... - Никто не узнает, - оборвал Дилюк, и ее улыбка стыдливо угасла. - Никто не должен узнать. И сейчас, сбивчивое горячее дыхание, шорох простыней и треск камина сливались в эту жестокую, неосторожно брошенную фразу, словно клеймо на обратной стороне век. "Никто не узнает". Когда она поняла, что Дилюк видит в ней кого-то другого? Когда она наблюдала за ним со второго этажа таверны? Или когда заметила на подоконнике его комнаты букет травы-светяшки, романтичный и сентиментальный жест, который Эола никогда бы себе не позволила? Она привыкла к будничной грубости и не боялась пламени, в которое добровольно входила каждый вечер. Но, принимая эту украденную у кого-то страсть и трепетность, отыгрывая чью-то роль, она не могла сдержать стыд и зависть, стремительно разрастающиеся по нутру. Утром пламя потухнет. Эола оденется в ледяном молчании, смахнет с волос пепел, проскользнет мимо сонных слуг через балкон и еще долго будет вспоминать тепло, дарованное ей за чужой счет. Будет смотреть на свою жертву весь день, оценивать его смех, походку и улыбку, выискивать в каждом его движении, чего не хватает ей. Эола горда, но эти никчемные крохи любви, жалостливо брошенные ей с чужого стола, засели слишком глубоко. И если Дилюк хочет, чтобы она полностью заменила своего насмешливого двойника, Эола это сделает. Ей потребуются дни, годы, четко выверенные планы и наблюдения. Она уже выучила каждый его шаг, каждый взгляд в сторону Дилюка. Эола учится, пусть и не так быстро, как ей хотелось бы. И до тех пор она стерпит все, как ежесекундно терпит презрительные взгляды и плевки в спину. Пальцы сжимаются на шее, и Эола вздрагивает, бьется руками в чужую грудь. Пусть он ее не любит, думает она, зарываясь лицом в растрепанные волосы. Пусть он пользуется ей, плачет она, впиваясь ногтями в покрытую шрамами кожу и размазывая по спине кровь. Она отомстит ему, шепчет Эола, укладывая голову на острое плечо и переводя сбившееся дыхание. Она уже ему мстит, приходя каждую ночь в душную темноту безмолвного поместья. Потому что в ее изящном лице и соблазнительном изгибе шеи он видит совсем другого человека. Человека, которого ему никогда не вернуть. А потому она будет рядом, дразнить зеркальным отражением, покорно падать в объятия, только бы заставить его сердце гореть так же, как пылает ее зависть. Любви здесь нет. Но изгои ее и не достойны.