Серая радуга

«этот город такой серый, что даже у радуги здесь нету цветов.»

Улицы этого маленького городка грязные и нечистоплотные: пройдешь по переулку — вся пыль и грязь, какие только есть, осядут на плечах, пропитают сухую простолюдинскую кожу, нежная же кожа аристократа под воздействием такого дурного воздуха, клубистого, как туман, покрывается экземой и прочими раздражениями всех цветов и характеров. Этот город не разделен, как некогда Франция, на запад и восток с целью отделения заводов с их вредными отходами от спального района богатых. Это общая грязь, и нет разницы, какое у человека положение в обществе, какие социальный статус и материальное положение. Это Новая Англия, хотя до Америки городку, как до луны пешком, а назван он так, потому что это новая Англия и есть, выстроенная на руинах старой. Когда-то все кругом говорили об уничтожении старого мира, заезженной пластинкой играющего по барабанным перепонкам своих обитателей, и о создании новой, лучшей прекрасной жизни. Сейчас всё старое действительно уничтожено, только вот новое, пришедшее ему на смену ничуть не лучше, напротив — где-то даже и хуже. Каждый день, ровно в шесть, ударяет в гонг тяжелый громогласный заводской колокол, и тысячи рабочих, соскочивших чуть свет со своих постелей, спешат скорей на работу. До обеденного перерыва трудятся они не покладая рук, уничтожая кропотливой мануфактурной работой остатки своих личностей и желаний с целями, личности присущих. И эти руки, грубее замши обуви, ими изготовляемой, уже совсем забыли, каково это: перелистывать пожелтевшие страницы древних талмудов и фолиантов, перебирать драгоценные каменья ожерелий не с целью поиска зазубрин и прочих недочетов проделанной ювелирной работы, а с единственной задачей полюбоваться красотой такой… и тем более не вспомнят уже ни руки, ни тем более слух, как прекрасно держать в руках прекрасный корпус скрипки, немножко лениво сложив голову на подбородник, или же, слегка напрягшись, прикрыв глаза от наслаждения, склониться над блестящими клавишами рояля, позволяя пальцам летать по клавиатуре, словно это самое естественное для них занятие. Когда же заканчивается рабочий день и вроде даже остается несколько часов «свободного» времени, трудяги, окончательно осатанев от нещадного труда, идут в таверну, где им самое и место, напиваются до потери пульса и заваливаются домой — спать! Но если вы, мой таинственный прохожий, позволите себе покинуть окраины городка и пройти чуть ближе к центру, то вы увидите, как неуловимо, но все же закономерно, видоизменяется местность, как тоненькие стволы молоденьких, недавно высаженных берёз редкими вкраплениями начинают разбавлять скучный серый пейзаж. В жалких потугах хоть немного «озеленить» насквозь прогнившие заводские районы жители городка некоторое время всерьёз занимались столь интересной волонтерской миссионерской деятельностью, сажая то тут, то там будущие деревья, специально привезенные из-за границы, но… иногда все, что можно сказать, умещается в одном единственном слове: тщетно, ведь этот город такой серый, что даже у радуги здесь нету цветов… Главным достоянием города можно было бы назвать, конечно, городской парк, но во-первых, парк был совсем невелик, вмещая в себя площади чуть больше акра[1], а во-вторых, парк был отнюдь не городским, а принадлежал Малфоям, чье поместье лежало как раз таки среди густых крон вековечных дубов и которые являлись, между прочим, одной из самых богатых и влиятельных семей города, ибо почти все предприятия и заводы находились именно в их собственности и именно благодаря их материальным и просто денежным вложениям продолжали существовать. Вы знаете, что такое бал? Очевидно, что нет, ведь, глядя на вас, я неизменно прихожу к выводу, что вы, мой друг, бедны, иначе, что вы забыли в этом воистину нищем районе этого нищего города? А впрочем, балы есть и у нас. Нет, они не миссионерские, какие сейчас в моде в вашей драгоценнейшей Вест Индии[2]. Это семейные балы богачей, куда нет доступа ни единой живой душе, не имеющей при себе по крайней мере сорока фунта стерлингов[3]. Вы можете себе только вообразить: сорок фунтов? Да откуда же взять такие богатства обычному рабочему классу, чей достаток исчисляется от силы пятидесятью пенсами[3], хотя пенни[3] тут больше в ходу? Наша бедность является залогом нашего счастья, наши души — вот наше богатство, и ключник Петр наверняка снизойдет до нас хоть и в послесмертии, благодаря нас за столь самоотверженный и бескорыстный простой заводской труд, которому мы всю нашу жизнь отдали… так какое же нам дело до этих грешных Малфоев, хороших лишь своими вкладами в развитие заводов? Разве не все ли равно нам до апельсиновой воды[4], до шампанского, шипящего и пенящегося на богато сервированных столах? Не плевать ли нам на фаршированного орехами и сухофруктами сладкого сочного поросенка, королевой Англии возвышающегося меж прочих блюд и закусок? Мы люди маленькие, нам хватит и простой содовой, которую мы выпьем раз в неделю в нашем дешёвом, чудом не прогоревшем баре, закусывая старым соленым огурцом и черствым ломтем черного, как души наши, хлеба… Но что же больно и тяжко так становится, когда порой проходишь мимо горящих окон, время близится к полуночи, а господа все танцуют и выпивают понемногу, ведь когда богат, желания утопить свою боль в алкоголе нет, как и не будет самой боли?.. Не знаю, но порой чувство апатии становится столь невыносимым, что кажется, и смысла в жизни нет никакого, если, конечно, фамилия твоя не Малфой или же не Розье или Эйвери[5]… Гермиона жила на самом дне. Ее жизнь сама по себе была дном, и её тошнило от этого прозябания. Будь на то ее воля, она бы расплавила столь ненавистный ей заводской колокол, словно не прекращающий смеяться над ее нищенским существованием, которое она была вынуждена влачить, если, конечно, она не была из тех слабых личностей, кто, не выдержав этой непосильной тяжести серости и обыденности, обрывают тонкую нить своей жизни не менее никчемным, нежели они сами, и совершенно безвкусным суицидом… но это было не так — смысл был, и Грейнджер не уставала искать его, уверенная в том, что однажды поиски ее увенчаются успехом. Она не обедала в обеденный перерыв и не шла в таверну вечером, ведь у неё было кое-что, чего не было ни у кого другого, что-то, что было недоступно даже самым влиятельным и богатым особам их серого города — тяга к знанию, любопытство и та вещь, которая с возрастом перестаёт быть доступной большей части человечества — ее неиссякаемое воображение, превращающее даже самое серое и неприглядное явление мира сего в нечто совершенно невообразимое и чудесное. Она читала книги. Мой бог, как же она была старомодна в этом своем сером ситцевом платьице, какое она носила в любое время года и при любой погоде и с этим своим кожаным портфельчиком, как у юной школьницы (впрочем, она в самом деле была неприлично юна), переполненным книжками и тетрадками за спиной. Она читала везде, и казалось, ничто не способно было помешать ее неожиданному для такой молоденькой девушки занятию, будь то работа или ночной сон. И каждый раз непременно воображала она себя на месте какого-то особенно ей понравившегося главного героя. Сегодня она была Полианной, веря вместе с героиней в то, что жизнь прекрасна и всё, что есть в этой жизни, хорошо и имеет свою добрую и положительную подоплёку. В другой день она вместе с Энн Ширли[6] мечтала, как в последний раз о чём-то недосягаемом, о далекой величественной Корделии, чья любовь, честность и бескорыстность были залогом ее добродетели. Вместе с Д’артаньяном боролась она за любовь и правду, сопереживая всею своею душой прекрасному и оттого — несчастному — Гамлету, страдала она вместе с принцем Датским от отстутвия в этой жизни справедливости. Мысли ее были детскими, наивными, но наверно, это и делало ее куда более человечной, чем все эти трудяги, каждый божий день самозабвенно изготавливающие какие-то детальки для приборов и машин и пьющие как сапожники каждые праздники и выходные. Ее жизнь была светлой и радостной, несмотря на серость, окружавшую ее каждый день, но и у нее было свое страдание, подтачивающее камень ее несгибаемости и стремления к лучшему. Драко был ее болезнью, болезнью неизлечимой. Гермиона не знала, как так получилось. Она стойко сносила все жизненные невзгоды и неприятности: смерть родителей, запои бывшего друга Рона Уизли, из-за которых тот и стал бывшим другом, шизофрению и маниакальный бред Гарри Поттера, вместе с которым они по старой дружбе снимали квартиру и которого ей приходилось утешать каждую ночь, напоминая парню, что Волдеморт — обычная галлюцинация, ничего общего с Томом Реддлом их бывшим коллегой не имеющая. Только вот, как бы со всеми своими проблемами девушка ни справлялась, с любовью сделать она ничего не могла. Каждый вечер и добрую половину ночи сидели она и Гарри на кухне, давно уже прекратив обсуждать свои проблемы и страданиями, ведь словами горю не поможешь, и думали — каждый о своем. Гарри о своем вездесущем Реддле и Гермиона — о Малфое. «Разве я не имею права любить?» — кричала в подушку девушка не в силах заснуть. «Это всего лишь гормоны», — пыталась утешить она себя, запершись в ванной и пытаясь приглушить собственные крики и стоны, исполненные боли и отчаяния, прикусив костяшки пальцев и уже чувствуя, как во рту появляется металлический привкус крови и солоноватая жидкость вязкой темной струйкой стекает по предплечью и подбородку. И не помогали от этого сумасшествия ни различные отвлекающие действия, ни различные методики известных психиатров, книги которых были прочитаны девушкой в неизмеримых количествах. Просто потому что жизнь — это боль. Богатый никогда не полюбит бедную, если это, конечно, не волшебная повесть Шарлотты Бронте со счастливым концом, вроде «Джен Эйр», хотя сказка про Золушку была бы тут более кстати. Она знала его расписание и распорядок дня лучше, чем свой собственный. Найдя формуляр Драко в библиотеке, куда Грейнджер ходила каждый день, она прочла каждую книгу, прочитанную Малфоем, от корки до корки, и перечитала еще несколько десятков раз, вчитываясь в каждую строчку и заучивая каждую пометку, сделанную милым сердцу почерком, наизусть, так что фразы Малфоя просто от зубов отскакивали. «Может мне лучше умереть?» — шептала Гермиона, ища в кофеинках, плавающих на поверхности чашки с темным горячим напитком разрешения своей дилеммы, и снова рыдала, чувствуя себя самым несчастным человеком на свете. Господи, ведь Драко даже о существовании ее не знает, не то что о любви. Когда ее взяли наконец работать в библиотеку помощницей библиотекаря, чтобы затем позже сменить немолодую женщину на ее посту, Гермиона испытала странную гордость и ничем не обоснованное чувство надежды: вот он — ее шанс встретиться, наконец, с Драко. Но он ее не увидел… Он пришел, красивый, как с иголочки, одетый… и он не увидел ее. Попросил Гюго «Человек, который смеется», снисходительно и вежливо улыбнулся молодой библиотекарше и ушел, даже не попрощавшись. Впрочем, они даже знакомы не были, он не был с ней знаком. А еще она увидела Гарри. Гарри, что так самозабвенно целовал своего чертового Тома Марволо Реддла, забив на все — на социальный статус, деньги, неадекватность однополых отношений, так сильно презираемых в их ненормальном обществе, на собственный психический диагноз, который нельзя было никак изменить… В тот день Гермиона осталась совсем одна. Самым ужасным в пометках на полях, которые Драко желал на полях книг, не задумываясь даже над тем, что имущество — казенное, был даже не тот факт, что он эти пометки делал, а то, что Гермиона, как бы глупо это ни выглядело, отвечала. На самый маленький риторический вопрос она давала такой развернутый ответ, что с такими эссе ей только в редакционную комиссию какой-нибудь газеты идти да публиковаться на ее страницах. Порой это были целые многостраничные вкладыши, где сухие факты порой перерастали в глубокие, наполненные криками боли и отчаяния, признания в самозабвенной бесконечной любви… дура! Ведь взаимность невозможна… так на что она в таком случае надеется? Из-под ноги куда-то вниз посыпалась шиферная крошка. Так она на крыше? Весело-то как! Шальная мысль прочно засела в ее сознании: прыжок, один лишь шаг, и страданиям ее придет конец. «Стой, дура! Что ты творишь, идиотка?!» — кричит за ее спиной Гарри Поттер, которого, она совершенно в этом уверена, там нет. Наверно, это были не шутки про то, что психические заболевания передаются воздушно-капельным путем… За ее спиной никого нету, никто не остановит ее, поэтому… «Этот город такой серый, что даже у радуги здесь нету цветов», — почерк парня корявый и надпись вся в каких-то разводах, будто тот, кто писал её, плакал. Читая её, Грейнджер немного грустно улыбается. «На пятой авеню ты можешь купить за десять центов краски, — выводит она своим каллиграфически правильным почерком. — Если жизнь сера и бессмысленна, раскрась её сам и выдумай смысл, которого в ней никогда и не было». — Я купил краски, — касается ее плеча чья-то теплая ладонь. — И я тебя нашел. Она задыхается. Почему так трудно отличить галюны от реальности. Ведь нужно было всего лишь пить таблетки и по крайней мере забыть об этой больной любви. — Пожалуйста… — просит она, сама не понимая, о чем. Сильные руки разворачивают ее, и сухие обветренные губы прижимаются к её полным раскрасневшимся устам. — Я прочел…- продолжает голос, а она боится открыть глаза и увидеть, что никого тут нету… В тот день шел дождь, смывая алые разводы догорающей любви с асфальта. В тот день шумел ветер, раскачивая бездушным тюком висящее на кривой ветке многовекового дуба больше не обремененное ни душой, ни мыслями, словно тряпичное в слабости и раскрепощённости конечностей своих, тело.