Часть 1
15 августа 2021 г., 11:34
***
Когда это началось, Кроули сразу понял, что это такое. Было бы странно, если бы не узнал. Ведь он сам это создал. Ханахаки. Все замышлялось как шутка Творца. Просто романтическая привязанность к другим ангелам на Небесах считалась постыдной, и Кроули, — а если быть точнее, тогда еще Рафаэль, — счел идею ханахаки забавной штукой. Чертовски забавной. Цветы в легких от запретной любви. Звучит довольно романтично, а по сути — абсолютное дерьмо. Кроули вляпался.***
Впервые он почувствовал это, сидя рядом с Азирафаэлем и глупо таращась на его улыбку. Привычные в подобной ситуации бабочки в животе эволюционировали вдруг в полчища озлобленных богомолов, и от боли у Кроули потемнело перед глазами. Он тряхнул головой и сдавленно сказал: — Посторонись-ка, ангел… Я на минутку. Выйдя в коридор, он прислонился к стене. Спазм снова скрутил грудную клетку, потихоньку отступая, но не уходя совсем, и Кроули с трудом выровнял дыхание. Только что распустился первый бутон.***
Довольно иронична ситуация, когда вирусом заражается его создатель. Безумно весело. Чудовище, которое он создал, поглотило его. Кроули не смешно. Честно говоря, сейчас он не смог бы рассмеяться, даже если бы очень пожелал. В промежутках между болевыми спазмами он пытается угадать, что за цветы у него в легких. Кроули ставит на незабудки. Точно незабудки. Символично и красиво. А по цвету напоминают глаза Азирафаэля. Что ж, хотя бы не розы. Это было бы не так забавно. Кроули думает, что где-то допустил ошибку. В какой-то момент за эти шесть тысячелетий он позволил себе размякнуть, и ангел обнял его сердце своими белыми крыльями, да так и застыл, точно мраморное изваяние. А может, и не было никакого момента. Может, и крыльев не было. Зато Кроули точно знал, что было. Цветы.***
В обществе Азирафаэля болезнь прогрессировала. Правда, жертвовать этими редкими, точно украденными минутами наедине с ангелом Кроули готов не был. Со стороны казалось, что он, полулежа на диване в читальном зале и почти соприкасаясь плечами с Азирафаэлем, расслабленно дремал, прикрыв глаза. На самом деле внутри Кроули окаменевал от боли, прислушиваясь к копошению цветов под ребрами. — Еще вина, дорогой? — Азирафаэль улыбнулся мягко, но Кроули показалось, что это слишком напряженная улыбка. Что-то заподозрил? Начиналась паранойя. Кроули дернулся, мученически ярко улыбаясь в ответ: — Да, ангел. Это будет кстати. Бокал треснул в его руке, и дорогое коллекционное вино рубиновыми струйками потекло по пальцам. Кроули согнулся и замер. — Что случилось? — ангел с тревогой привстал. Кроули открыл было рот, чтобы ответить, — но тут же его грудную клетку точно сжали металлическими тисками, и он разразился глухим каркающим кашлем. Кое-как выровняв дыхание, он помотал головой и хрипло ответил: — Все тип-топ, ангел. Забей. Азирафаэль отвел его ладонь, которой он зажимал себе рот в приступе кашля, и с усилием разжал пальцы. На руке дрожали алые капельки. Было сложно сходу определить, кровь это или вино. Кроули, нахмурившись, выдернул ладонь и резко отстранился. — Все в порядке, — повторил он, пряча взгляд. — Ты болен, Кроули, — взволнованно возразил Азирафаэль. — Человеческая оболочка несовершенна, — отрезал Кроули. — Просто сезонная простуда. С этими лондонскими туманами и не такого ждать можно. — Ни эфирные, ни оккультные сущности не болеют, — повторил Азирафаэль заученно. Небесная муштра. — Переведи тему, ангел. Успокойся, скоро выздоровею, — Кроули отвернулся и щелчком пальцев восстановил разбитый бокал. Он знает все этапы болезни детально. А еще лучше знает, что не выздоровеет. Даже если он умрет, то чертовы (божьи) цветы никуда не денутся, а прорастут сквозь его грудную клетку и пышно расцветут, обвивая его проломленные ребра. Они стремятся на поверхность, они текут вместе с его демонической кровью по венам и вырвутся наружу рано или поздно, стоит только дать слабину. Они оплетут его тело, вытягивая жизненные силы из его опустевшей оболочки. И тогда для него все закончится. Навсегда. Кроули зажмурился. — Мне нужно покурить, ангел, — он выскочил за дверь, рыская по карманам в поисках зажигалки.***
Он и в самом деле курит за последнее время больше, чем за всю свою довольно продолжительную жизнь. Отравляет себя ядовитыми, ароматными смолами, втайне надеясь какой-то частью сознания, что от дыма могут задохнуться гребаные цветы в его легких. Безнадежная затея, прямо говоря. Что именно — не уточнено. Вселенная, его существование, его любовь, сам Кроули? Да. Кроули ни разу не философ. Он глядит на мир реалистично и четко, с присущим лишь демонам древнейшим цинизмом, никаких романтических причуд. Но и он не может придумать ни одной адекватной реплики, когда видит цветок незабудки на окровавленной ладони. Он просто молча, одним щелчком испепеляет его в воздухе и идет в дальнюю комнату. Там тепло и влажно, слышен робкий шелест. Растения, почуяв его в радиусе фута, замирают от ужаса, и лишь самые смелые трепещут в страхе ухоженными листочками. Кроули усмехается потрескавшимися губами, не говоря ни слова, заботливо опрыскивает каждый кустик. Растения чувствуют, что хозяин не зол, а расстроен, льнут к рукам почти без боязни. Самые запуганные растения Лондона, когда вы успели так распуститься?.. Ха. — Я же не смогу наорать на те цветы, чтобы они перестали расти в моих легких, как думаете? — спрашивает Кроули хрипло и вслушивается в тихий гул. — Думаю, скоро за вами будет ухаживать кто-нибудь другой. Расслабляться не советую, хлорофильные ублюдки, — добавляет он беззлобно, и лиана нежно поглаживает веткой его щеку.***
Кроули не может привыкнуть. Отвлечься. Демонической магией снизить чувствительность нервных окончаний, хотя бы чтобы не ощущать то, как незабудки, заботливо посеянные у него в груди им же самим, тянутся к свету. Тогда, в бытие Рафаэлем, он предусмотрел все лазейки. Наверное, за эту предприимчивую жестокость его и скинули в серное озеро. Хотя, Мамуля вроде бы не возражала против ханахаки… Азирафаэлю тревожно. Он не знает, что происходит с его лучшим… другом, но убежден, что не все ладно. Демоны не поддаются ангельским чарам, если те не ориентированы на разрушение. Не предусмотрели на Небесах такой функции — за ненадобностью. Не возникало прецедентов. Однако Азирафаэль убежден, что он смог бы помочь Кроули, если бы тот ему доверился. Кроули отказывается, такая у него упрямая и скрытная натура. Говорит, что все в порядке. Но Азирафаэль явственно слышит хрипы в его груди даже через телефонную трубку, и улавливает усталую, болезненную безысходность в нарочито бодром голосе. И ангел убежден, что это не людской недуг. Ни ангелы, ни демоны не болеют. Что-то крутится в голове у Азирафаэля, но как он не силится, не может это вспомнить. О недуге Кроули знает только он сам да Всевышняя. Демон не расскажет, а Ей явно не до мелких делишек ее глупых детишек.***
Кроули уведомляет Азирафаэля о том, что он уходит в спячку. Чтобы не беспокоил (ся). Он, конечно, уходит. Тут и вопросов никаких. Не совсем в спячку, правда, но кого это волнует? Умираешь — делай это стильно! И быстро. Кроули ненавидит умирать медленно. Но, похоже, ханахаки плевать на его личные предпочтения в данном вопросе. Он уже почти не говорит — дыхание стоит экономить, да и кроме растений, не с кем. Его мутит от нежного, вкрадчивого аромата незабудок внутри него. Кроули сжимает кулаки во время спазмов, чтобы не разорвать себе горло в клочья, и после с удивлением замечает, что ощущая эту боль, когда вдавливаешь острые ногти в ладони до кровавых лунок, как-то даже легче становится. Ты точно переключаешься, концентрируясь на другом источнике боли. Да, так определенно легче. Кроули понятия не имеет, как это работает, да и не хочет даже начинать об этом думать. Все равно ему терять нечего.***
Кроули страшно. И обидно. Чертовски глупо. За шесть тысяч лет его доброе (злое?) альтер-эго отрезало ему все пути к отступлению вместе с ангельскими крыльями. Довольно нереалистично, если честно. Не это ли и есть тот самый Непостижимый замысел, о котором так любит (любил) толковать Азирафаэль? — Хей, Всевышняя! — он пьяно таращится в темный потолок, болезненно широко ухмыляясь. Щурится, пытаясь сфокусировать взгляд. — Не считаешь, что это капельку… несправедливо, а, Мамочка? Не дожидаясь ответа, он сползает по спинке трона. Да и о каком ответе речь идти может, она уже три тысячи лет на связи только через этого придурка Сандальфона, и то исключительно по большим праздникам по типу Всемирного Потопа. Кроули закидывает ноги на стул и морщится от ощущения наждачки, проехавшейся под ребрами. — Непостижимый за-амысел, — тянет он, машинально вцепляясь в волосы банальным и древним, как мир, жестом отчаянья. — Все мелочи соблюдены, и проклятый враг Господень, демон Кроули, непременно должен сдохнуть от запретной любви с клумбой в легких. Как продуманно и осмысленно! Я в восторге! Или — «это еще цветочки», — так, вроде, говорят русские? Я в восторге! Он упоенно и самозабвенно богохульствует. Знает же, что ничего с ним не случится, как и с его драгоценными черными перышками, которые он ненавидит так, как может ненавидеть свою суть только демон. Он принадлежит Аду, он проклят, отвержен, и Падать ему некуда. Он даже не развоплотится, он попросту растворится, распадется на атомы, перестанет существовать как в физическом, так и в оккультном состоянии. От него останутся только чертовы цветы, и Богиня ни-че-го не сможет с ними сделать, ну разве что клумбу полить с мягкой улыбкой на устах, в наказание за проступки, что подразумевает суть демона. Пусть даже не сколько Павшего, сколько скатившегося по наклонной.***
Кроули кажется, что он сходит с ума. С точки зрения психиатрии осознавать собственное безумие — это хороший признак. С точки зрения Кроули… Кроули плевать, если честно. Демоны не болеют. Ни физически, ни психически (и так). Только если это не ханахаки. Кроули тесно. Он сам, точно эти цветы, рвется из своего же тела непонятно куда. Наверное, вверх. Как забавно. Кроули метался бы по комнате, на стены лез, крылья бы выпустил, если б мог. Но нет уже сил даже встать с этого дурацкого трона, отодвинуть первый набросок Джоконды и ползти в ритуальный зал, чтобы закончить все быстро и качественно. Стильно. Пару раз за этот финальный месяц звонил Азирафаэль. Кроули не брал трубку, конечно. Все равно по легенде он в спячке. Были мысли по настоящему уйти в спячку, ну или хотя бы перекинуться в свою истинную форму. Но он понятия не имел, что произойдет с цветами в змеиных легких. Может, они исчезнут вовсе. А может, разорвут его изнутри, оплетая гладкое и гибкое чешуйчатое тело своими цепкими стеблями. Кроули не стал рисковать, хотя, казалось бы, нечем. Да и сил для превращения не хватало. Снова начался приступ, и Кроули сбрасывает на пол одним мощным толчком под ребра. Море цветов вокруг. Ярко-голубые, розоватые, аквамариновые, бледно-синие паруса лепестков. Он из них состоит. Он их ненавидит. Кроули стирает струйку крови с подбородка и проводит кончиками пальцев по нежным бутонам незабудок, мешая алый с голубым. Кроули кажется, что алого в композиции недостаточно. Он рассекает ладонь, тихо шипя от болезненного удовольствия, и слизывает тонким языком солоновато-металлические багровые капли. Он продолжает курить сигару за сигарой, все еще втайне надеясь, что вытравит ядовитыми смолами из своих легких проклятые цветы, дымит до изнеможения, а потом тушит окурки о костяшки пальцев, и эта боль напоминает ему об ожогах от серы и пепла, что так и не сошли после Падения. Теперь это представляется ему единственным справедливым и правильным вариантом. Небеса не принадлежат ему, а он не принадлежит Им. Он темная, древняя тварь, обреченная вечно пресмыкаться, он порожден Бездной и уйдет туда. Очень скоро. Заслужил. Жизнь — смешная штука. Когда у тебя на руках все карты, она раскладывает шахматную доску. Кроули играет в крестики-нолики лезвием на своей коже и постоянно проигрывает.***
Ханахаки. Просто красивый набор звуков без смысла. Всего лишь идиотическая жестокость. Впрочем, не все так просто (как обычно и бывает). Тот, другой, Рафаэль (пусть даже и под надзором Всевышней) создавал это не только ради мщения и наказания. Вероятно, дикая, сжирающая изнутри боль должна была помочь отвлечься, забыть про запретную любовь, примирить с безысходностью. Какая гуманная цель. Кроули не помогло. Да и никому бы не помогло, скорее всего, просто за шесть тысяч лет проверить было не на ком. …Кроули смотрит на незабудки, что проросли у него под ребрами, поглаживает их кончиками пальцев даже как-то нежно, размазывая кровь по исхудалой груди. Это минуты затишья перед очередным ледяным шквалом, и он может позволить себе расслабить плечи и невидимые в данном измерении крылья. — Азирафаэль… — искусанные губы трескаются даже от самой легкой улыбки. …Кроули упирается руками в стол, содрогаясь от хриплого кашля вперемешку со всхлипами. Громко смеется, стараясь перекричать бурю, и трясет головой, до крови закусывая костяшки пальцев, чтобы не завопить от боли. Закрывает глаза — веки слишком тяжелые, очень хочется лечь и заснуть, по-змеиному сползти под стол, обвить резную ножку, и спать, спать, спать… Вечно. Перестать бороться. Нельзя… — Азирафаэль… — он, стиснув зубы, обрывает вновь выбившиеся наружу цветы, почти радуется этой боли, мешающей ему заснуть. Стебли и его грудь кровоточат. Они срослись. Они уже одно целое. Кроули правда не хочет умирать. Он понимает, каким ударом это будет для Азирафаэля… все же враг на протяжении шести тысяч лет — это почти друг. Он надеется хотя бы на это. …Дорогая ручка в пальцах Кроули дрожит, как ненормальная, он шипит на нее раздраженно, но уже скорее по-привычке. «Азирафаэль»… — его сгибает над листком бумаги, и Кроули отворачивается, чтобы брызги крови не попали на чернильные буквы. Настрой для написания прощальной записки сбит, и Кроули отбрасывает ручку куда-то в сторону. «Азирафаэль». Это все, что он может написать. То, что он еще может прохрипеть. То, о чем он способен думать. То, из-за чего он умирает. Идиотизм. Кроули думает, что он готов молиться. Азирафаэлю. Азирафаэль. Азирафаэль. Азирафаэль. Он. Всегда только он.***
Кроули смотрит на свои исхудалые, все в шрамах и ожогах руки, выцепляет взглядом голубые вены и артерии. Его организм, его тело похоже на реку, по которой текут миллиарды незабудок. Кроули кажется, что он видит тот самый, первый цветок, что обрек его на эти мучения. Он там, в вене… летит по кровотоку. Кроули хочет достать его. Он убежден, что если он его уничтожит, то погибнут один за другим все оставшиеся цветы. Эта первая незабудка — родоначальник, первая единица гребаного фамильного древа, она — Бог, а без Бога нет ангелов. Кроули хочет достать этот цветок и покончить со всем. У Кроули трясутся руки от маниакального возбуждения, он ненароком режет пальцы, пытаясь удержать неожиданно скользкое лезвие. Практически разрывает им предплечье в несколько точных секущих ударов, навострился уж за последний месяц. Лихорадочно оглядывает рану. Кровь. Повсюду только кровь. И нет ни намека на голубые лепестки. — Ускользнул… — судорожно и как-то изумленно шепчет Кроули, зажимая рукой вспоротые вены. Кровь хлещет фонтанами. Кроули затуманенным взглядом смотрит на нее. Он думал, что у демонов кровь черная, как разлив нефти. Но у него она алая. Как грудь у птички из глупой детской сказки, что выклевала гвозди из Креста Господня и запачкалась в крови Иисуса. Не было такой птички никогда. И Кроули тоже скоро не будет. Кроули трясет, ему холодно, пусто и очень тесно. Голубые цветки оплетают его плечи, обвивают шею, лезут к горлу. Они макают нежные головки в кровь, жадно пьют ее. Хотят задушить, задавить своей тяжестью, уничтожить. Очистить скверну, слабость, бессмысленность и бесполезность. Выжечь его адским пламенем, утопить в святой воде, задушить нежными стеблями — уничтожить. Чтобы не было. Кроули из последних сил вздрагивает, выпуская на волю черные махровые крылья. Поглаживает их кончиками пальцев в неожиданном порыве нежности. Крылья, хоть и по-демонически мрачные, всегда нравились ему. Красивые. Незабудки, точно мерзкие личинки, уже оплетают их основания у лопаток. Им они тоже нравятся. Кроули холодно. Где-то рядом, слева от пентаграммы, стоит термос со святой водой, но он уже не понадобится. Кроули закутывается в свои крылья, точно в кокон. Теплее не становится. Металлический запах крови смешивается с удушающе-приторным, вкрадчивым ароматом незабудок. Кроули задирает голову, смотрит вверх на просвет между черными перьями, и выдыхает: — Азирафаэль… пожалуйста… Он молится ему. Молится, изможденный, жаждущий, распятый на проклятой пентаграмме. Он уже на последнем издыхании, он почти мертв, и ему хочется… чтобы Азирафаэль был здесь. Желание глупое, эгоистичное. Но он ничего не может поделать, он молится своему ангелу, исступленно и горячо, только чтобы успеть: — Приди… Азирафаэль… И Азирафаэль приходит.***
Конечно же, шесть тысяч лет не могли пройти даром. То, что они делали друг для друга и вместе, чувствовали и мыслили почти синхронно, — это и есть некая магическая связь между ними. Эмпатия — штука мощная, конечно, но разве можно говорить о просто-эмпатии, если речь идет о двух древних мистических существах? — Приди… пожалуйста… Где-то в спальном районе Сохо, в своем уютном книжном магазинчике, один ангел вздрагивает и суетливо встает из-за стола.***
Они могут чувствовать эмоции друг друга. С самого Начала времен, еще со встречи на Эдемской стене, между ними что-то сдвинулось. Или натянулось, наоборот. Точно тонкая ниточка. Ни тот, ни другой не знал, почему. Глупо. Так не бывает. Об этом не говорили и не задумывались. Но это было, безо всяких сомнений. Чуждые, невероятно яркие эмоции, что были для их сущностей абсолютно неестественными, преследовали их шесть тысяч лет, где бы они не были, в любом уголке Земли, заставляя вспомнить. Какой демон ощущает и излучает благодать ко всему живому (а особенно к одному конкретному живому)? Какой ангел вообще испытывает раздражение и даже желание сделать что-нибудь нехорошее (не распространяющееся на всех)? Это был равноценный обмен, не обуза, ни в коем случае. Они могли ощущать эмоции другого и хорошо это понимали. Это формировало их мировоззрение, делало взгляд на странный мир человеков более объективным, и прочее… И не было никаких проблем. Азирафаэль любил ощущать эмоции Кроули. Они были чистыми и яркими, лишь изредка подавленными, причем не всегда плохими, однако по большей части демон их не скрывал — что еще больше подтверждало его нестандартность. Азирафаэль вообще по своей ангельской сути был очень близок к эфирному миру эмоций и чувств, а с учетом новой (старой) сверхспособности все становилось еще более четким. Кроули было интересно изучать и чувствовать. Азирафаэль был уверен, что это все же не полностью собственные эмоции Кроули. Он догадывался, что Кроули бы не очень понравился факт того, что на него идет внешнее воздействие, даже (особенно) от Азирафаэля. Не разбираясь в этом механизме, ангел все же оставался убежденным, что это он проецирует на Кроули свою любовь, тепло и свет, а сам Кроули лишь зеркалит его эмоции. Честно говоря, рядом с ним Кроули едва ли не светился на ангельский манер, и Азирафаэль радовался тому, какое положительное влияние он оказывает на своего друга. Небеса бы этого не одобрили, конечно, инструкции не предполагали перевоспитание блудных демонов, однако Азирафаэль умудрялся радостно это игнорировать на протяжение многих тысячелетий. Да, в самом деле, не было никаких проблем, были ангел и демон, были эмоции, многогранные и яркие, были шесть тысяч лет за спиной и еще больше впереди, пока кое-что не произошло. Азирафаэль ощутил боль Кроули. Не легкую тоску или обиду, а настоящую боль. И это его напугало.***
Фактически, с самого начала времен они были обречены объединиться. Во всех смыслах. Слишком уж эта ниточка была символичной, а оба хорошо понимали важность символов и знаков. Азирафаэль — романтик и слабак, он не сделает первый шаг и готов лишь ждать. Кроули не таков, ангел уверен. Но с ним явно было не все в порядке. В тот вечер, когда все началось, по комнате разливался аромат вина, расслабленности и легкой похоти. Последняя исходила от них обоих, Азирафаэль уже научился различать даже синхронные их эмоции, однако, по-привычке, никак это не прокомментировал. Не время. Кроули был расслаблен, полулежал на диване, растекаясь по спинке и своему подлокотнику. С диваном у них, кстати, вышла забавная штука. Фактически, он принадлежал Кроули. В момент открытия магазина он как бы невзначай, легко и непринужденно притащил его с собой, никак сие не объяснив. Диван прижился. Кроули оккупировал его с завидным постоянством на протяжение долгих столетий, изредка позволяя Азирафаэлю присесть на краешек, но исключительно когда оба были достаточно пьяны, так что случалось подобное частенько. Диван как-то прочно занял место в магазинчике, да и волосы Кроули отлично сочетались с обивкой. Диван был уже старый и довольно жесткий, хоть и промятый их телесами в двух местах, но о его замене никто из них двоих и не помышлял. Диван стал каким-то негласным символом Кроули. Это было так забавно, что понравилось обоим. К счастью, это они тоже не обсуждали. Воздух был густым и тягучим, пахло вином, книжной пылью, похотью, и легкой, но уже привычной тоской — чем-то сродней ностальгии. Однако неожиданно все сменило запах, цвет и ритм. Ресницы Кроули дрогнули, а пальцы судорожно вцепились в обивку дивана. В книжном дохнуло холодом, болью, разочарованием и цветами со снежными узорами на ажурных лепестках, как будто только что с мороза. Для Азирафаэля это было точно ведро ледяной воды за воротник. Он едва не подскочил от этой резкой смены атмосферы, но сдержался, каменея плечами. — Еще вина, дорогой? — надо что-то спросить, надо услышать голос Кроули, поймать его взгляд. — Да, ангел. Это будет кстати. Слишком яркая улыбка, от нее аж скулы сводит. Что у тебя за фасадом, Кроули? Откройся мне… Азирафаэль надеется, что демон справится. Он вряд ли сумеет помочь, да и не сможет сделать этого, если Кроули не позволит. Таков Договор. Но Азирафаэлю плевать на Договор. Если речь идет о Кроули. Приходится ждать. А он это умеет.***
Пелена долгого, безумно долгого и тягучего безмолвия прервалась. Свистящий, хриплый шепот — жалкая пародия на самоуверенный голос Кроули, — пытался перекрыть тишину: — Азирафаэль… приди… прошу тебя… И в прореху пустоты потекло невысказанное. Эмоции Кроули точно придавили Азирафаэля, перекрыли ему кислород. Хорошо, что ангелы могут позволить себе не дышать. Его окутали боль, холод, одиночество и дикая, душераздирающая тоска. В громадной, пустой квартире, с возносящимися вверх темными стенами, было тихо, пахло кровью и цветами. — Кроули… Кроули! Да где ты, черт тебя побери!.. Азирафаэль блуждает по пустому дому в темноте, натыкается на серые стены и тупиковые углы. Растения тревожно шелестят что-то ему на ухо. Они тоже боятся замкнутых пространств. Это точно лабиринт, и ангел со страхом жаждет отыскать то, что сокрыто в его сердце. — Я не могу тебя найти… Боже, Кроули, только дождись меня, хорошо? Перед ним темная дубовая дверь, и он сносит ее потоком чистой силы, не прикасаясь к ней, не глядя. Мало времени. Он в ритуальном зале. Желтые отблески от пламени свечи падают на черные стены, придавая им шоколадный оттенок. В центре гигантской ритуальной пентаграммы — Кроули. Изможденный и исхудавший, сломленный, он еле заметно дрожит, но даже не открывает глаза. Без сознания. Кроули лежит на полу в позе эмбриона, он обхватил руками плечи в странном жесте, точно пытаясь согреться. Черные крылья за спиной распластались по полу, с кончиков перьев капает кровь. Но все это Азирафаэль замечает позже. Взгляд его прикован к впалой груди Кроули. На ней буйным цветом раскинулись миллиарды голубых незабудок. Цветы, кажется, смотрят на него своими желтыми серединками с ненавистью и жадностью, точно он помешал им сожрать Кроули окончательно. Они тянутся к горлу Кроули, они уже оплели его руки и основания черных крыльев у лопаток, пришпилили к полу, распяли. Азирафаэль, кажется, слышит их шелест и судороги похоти. На лепестках дрожат капельки кровавой росы, и незабудки точно пьют ее. Они хотят убить Кроули. Азирафаэля потряхивало. Где-то внутри нарастал крик, и он давит его усилием воли. Ему страшно. Безумно страшно. Судя по всему, старый фокус с просто-развоплощением здесь не прокатит. За шесть тысяч лет он слишком часто наблюдал человеческие смерти. Иногда и он умирал, неприятная процедура замены тела и последующей его подгонки под собственные стандарты занимала довольно много времени, но все же он умирал не насовсем. Кроули, вероятно, тоже умирал. И тоже не насовсем. А сейчас… Смерть вот-вот накинет свою темную вуаль на худое, мертвенно-бледное лицо Кроули… и тогда уже точно будет поздно. Азирафаэль всегда довольно спокойно относился к смерти — даже не временной. Но это было не с Кроули… Он не готов был терять Кроули и никогда не думал об этом. Нет. Мысли путались. Азирафаэль торопливо опустился на колени перед поверженным Кроули, край кремового плаща быстро пропитался темной кровью. Он все же медлил, разум еще не отказал ему. Демоны ведь не поддаются ангельским чарам, если те не нацелены на разрушение. Не предусмотрено такой функции на Небесах. Он может его убить. Однако Азирафаэль — Высший, возможности его силы более многогранны, чем у рядовых ангелов… Надо принимать решение. Им терять нечего. Аромат незабудок дурманит. Азирафаэль соединяет, заращивает, чинит, скрепляет разорванные вены, артерии, сосуды, сухожилия, наполняет обессилившее тело Кроули новой кровью из небытия, предпочитая не думать о том, из чьих жил он вытягивает эту самую кровь. Не время, муки совести заглушил страх. Сейчас — Кроули, и только он. На теле демона нет больше физических повреждений. Однако смертельная бледность по-прежнему не сходит с его лица. Казалось, он давно уже отчаялся, перестал бороться, его тело пусть пока живо, но разум далеко. Азирафаэль должен узнать, что произошло. Чтобы помочь выжить им обоим. Азирафаэль трясет головой, светлые волосы налипли на лоб. Ему кажется, что мерзких цветов стало еще больше, и что они лезут уже к его собственному горлу. Удавкой притянуть ближе, сжать в обьятьях так, что кости хрустнут, задушить их обоих. Что ты натворил, Кроули?.. Азирафаэль правда не знает, что делать. Он вслушивается в тихий перестук сердца Кроули, смотрит на его спокойное, неподвижное лицо. Его силы не безграничны, на чары потрачено слишком много энергии. Для уничтожения цветов ее может не хватить, поток силы соскользнет с курса, и тогда все пойдет насмарку. Вместе с цветами он может уничтожить и самого Кроули. Слишком сильна связь. Не симбиоз, а паразитизм. Азирафаэль берет холодную руку Кроули в свои ладони, пытается согреть, забирает потихоньку боль Кроули себе, незаметно меняя пустоту на откуда-то взявшееся в нем самом тепло из потаенных закоулков души. Вливает живительную ангельскую энергию в обессилевшее, легкое тело. Его знобит. Возможно, он поступает неправильно, возможно, они оба от этого погибнут, да, возможно… Азирафаэль машинально расплетает цветочные узы вокруг тонкого запястья, давит в пальцах нежные стебли незабудок-паразитов. На пол капает темная кровь, и ангел вздрагивает, отстраняясь — вдруг это причинит Кроули еще больше медленных страданий?.. Он вглядывается в худое лицо, с мучительной ясностью подмечая изменения в облике Кроули. Вот они, признаки измождения. Щеки впали, темные круги под запавшими глазами приводили в ужас, окровавленные пересохшие губы были холодны и недвижимы. Кроули умирал, и Азирафаэль ничего не мог с этим поделать. Судя по тому, что сам Кроули — тоже, умирал он навсегда.***
Эмоции вдруг куда-то стекли, точно их кто-нибудь выпил — непонятно, хороший или плохой. Азирафаэль остекленел и будто опустел внутри на мгновение, а потом расслабился. Острое чувство нереальности и бредовости происходящего усилилось еще больше. Щепотка реализма не помешала бы. — Кроули, — позвал он вслух не своим голосом, каким-то ужасающе спокойным, безэмоциональным, хладнокровным, даже будничным. — Кроули, очнись. Он ничего не предпринимал, не тряс демона за плечо, не вслушивался в шелест дыхания. Просто смотрел, взглядом оглаживая его резкие черты. Казалось, Азирафаэлю было даже все равно, жив Кроули или уже нет. Хотя, конечно, все равно не было. Вообще нет. Иначе зачем тогда вся эта возня с прополкой цветов? Просто появилась какая-то пустая отстраненность, отгороженность от Кроули. Это было омерзительно, безусловно. Однако с душевностью и эмпатичностью ушла и паника. Мозг, теперь уже не ограниченный райско-адскими категориями, тихонько подщелкивал себе вариативные вероятности. Мозг выявил, что молиться бессмысленно, а особенно — Всевышней (хотя кому еще). Что вообще все бессмысленно, и с такими мыслями ждать хэппи-энда не просто бессмысленно, а минус-бессмысленно… Нет, видимо, какое-то вкрапление паники и ритуального страха все же осталось. Потому что Азирафаэль буквально физически ощущал, как в данный момент где-то на задворках сознания крохотный, но чрезвычайно богобоязненный и сентиментальный Азирафаэльчик истошно визжал ультразвуком и долбился белокурой головой об светящийся нимб в приступе дикой паники за Кроули и себя-любимого. Азирафаэль быстро отгородился от него — не дай Богиня перенять пагубный пример. Хренов эгоист, это же неразумно. — Кроули, я знаю, что ты, ну либо часть тебя здесь, и ты слышишь меня. Сделай милость, открой свои прекрасные змеиные очи, дорогой, — в голосе появился неслабый такой намек на ехидство. Азирафаэль знал, что Кроули не пропустит без внимания это крошечное ангельское Падение, и обязательно отреагирует хоть как-то. Если честно, последнее, что хотелось делать Азирафаэлю — так это язвить. Рыдать хотелось, лбом побиться об столешницу для улучшения мыслительных способностей, прямо как этот мелкий белобрысый типчик у него в черепной коробке. Но мозг подтвердил, что он действует правильно, и хоть крохотный Азирафаэльчик яростно жестикулировал, закатывал глаза, нервно грыз нимб и плевался кровью — все это было более или менее богоугодно. Впрочем, богоугодность сейчас его меньше всего волновала. Азирафаэль только сейчас заметил, что волосы у Кроули отросли за эти два мучительных месяца, стелются огненными волнами по каменным плитам. Незабудки сами вплетаются в пряди, обагряя их кровью. Кроули похож на ангела, каким он и был до Падения. Картина, достойная кисти лучших живописцев эпохи Ренессанса. Знать бы еще, что за жуткая история стоит за всем этим. Странное окаменение постепенно отступало. С ним возвращались более привычные эмоции. Азирафаэльчик со своей бессмысленной паникой, впрочем, остался где-то на задворках сознания. Умный мозг — это тавтология? — Кроули, очнись, — Азирафаэль наклонился и легко коснулся своими губами запекшихся губ Кроули в нелепой пародии на настоящий поцелуй. Не поцелуй, просто выдох в губы. Все еще богоугодно, — успокоил он встрепенувшегося Азирафаэльчика. Искусственное дыхание, да. На Небесах к медицине относятся благосклонно. Тут же отстранился, ловя взглядом малейшие намеки на изменения. Тело Кроули точно прошило электрошоком, крылья судорожно встрепенулись. Азирафаэль видит и чувствует, что Кроули возвращается. Ресницы вздрогнули, радужку залило теплое, медовое золото. А ведь глаза-то у Кроули не змеиные, а кошачьи, — сумрачно думает Азирафаэль, наблюдая за ним. Кроули пытается сфокусировать на нем затуманенный взгляд, терпит неудачу — свет свечи бьет в глаза, — но все равно пялится на него из-под полуопущенных век. — Так ты… пришел все-таки… — Ты мне молился, Кроули, — мягко отвечает Азирафаэль, пытаясь не выдать свой сковывающий страх и щемящую сердце нежность к Кроули. Странное, бронеубойное сочетание. Кроули дурашливо улыбается, точнее — пытается. Это лишь тень его обычных эмоций. Он слишком слаб и ощущает лишь одуряющую, звенящую пустоту, кое-как скрашенную мыслью — Азирафаэль тут. Пришел. Успел. Он тянет потрескавшиеся губы в улыбке, но получается из рук вон плохо, совсем не весело, а так, что рыдать охота. — Положи мне на надгробие венок из незабудок, ангел мой. Люблю я эти цветы с недавних пор… — Гад, — шепчет Азирафаэль, пытаясь задушить где-то внутри нарастающий гул. — Ну ничего, остришь — жить будешь. — Не-а, — с трудом откликается Кроули сквозь зубы, с глупой, детской упрямостью. — Не буду. И ты это отлично знаешь. — Я смог разбудить твой разум только что, дорогой. Я излечил твое тело. Значит, я смогу вытащить тебя, что бы это не была за гадость, — Азирафаэль старается не смотреть на незабудки. Только в глаза Кроули. — Я был в «нигде», Азирафаэль, — голос Кроули снижается до пугающего шелеста. Может, он хочет произвести эффект, но скорее — ему больно говорить вслух. — Я ушел туда, как только понял, что надежды нет, и помочь мне никто не сможет. Даже ты. Это серьезно, Азирафаэль. Как ты разбудил мой разум? Не лги мне, ангел… хоть сейчас не лги… — Вспомнил старое предание о Спящей Красавице, дорогой мой, — Азирафаэль пытается удержать на лице приклеенную улыбку, часто моргает, но сохраняет зрительный контакт. Нельзя, чтобы Кроули понял, что надежды действительно нет. — Я люблю сказки. Взгляд Кроули пустеет на миг, золото радужки тускнеет и гаснет. — Ты поцеловал меня, — это не вопрос, а утверждение. — Да. Глаза Кроули загораются лихорадочной, бессильной яростью. Он матерится, без стеснения и едва ли не так же горячо, как недавно молился. Азирафаэль не знает, что происходит, но паника и боль Кроули говорят ему о многом. Например о том, что моральные аспекты здесь не причем. Тут что-то другое. Страшнее. — Идиот! — выплевывает Кроули презрительно, смотрит на него чужим, невидящим взором, змеиные (кошачьи) зрачки бешено подрагивают, то расширяясь, то сужаясь. — Что ты наделал, кретин?.. — Что означают эти незабудки, Кроули? — хладнокровно спрашивает Азирафаэль. Спокойствие вновь придавливает его к полу, но он недвижим, только аккуратно остриженные ногти впиваются в ладони, царапают их до кровавых лунок. — Чем ты болен? А Кроули вдруг тоже успокаивается, протяжно выдыхает, словно весь воздух выкачали, и обмякает на каменном полу. — Ханахаки тебе о чем-то говорит? — из его голоса точно повыдергивали оставшиеся эмоции, но он не холодный, а скорее опустошенный. Крылья подрагивают, как будто он хочет взлететь, но не может. Или точно он уже Упал, а это — предсмертная агония. О Боже. Воск не выдержал солнечного тепла и расплавился. — Ханахаки, — заторможенно повторяет Азирафаэль. Это слово — не пустой набор красивых звуков. Это… что-то значит для них обоих. Он вспоминает.***
Небесная обитель тогда еще не превратилась в эту холодную и стеклянную Бюрократию, которую Азирафаэль искренне возненавидел. На заре времен, особенно до Великих Семи Дней, Небеса были уютным домом. Ангелы ощущали абсолютную, всепоглощающую Материнскую любовь. Воистину, Она была воплощением этой Любви, никто не был обделен Ее благодатью. Ангелы помогали создавать Вселенную, в то время как в Раю все было неизменно. Рай — это не место, в нем нет ни времени, ни пространства, это даже не альтернативное измерение, это — состояние. Ты ощущаешь эйфорию, и хоть тебе не с чем сравнить ее степень, ты осознаешь, — она наивысшая. Рай был непостижимой утопией, константой, возведенной в абсолют. Азирафаэль был убежден, что так будет «во веки веков». Хоть время еще не изобрели. Рафаэль делал Эдем еще лучше, определенно. Как для Эдема, так и для Азирафаэля. Азирафаэль понятия не имел, что побудило его тогда заглянуть чуть выше привычных слоев атмосферы. Там было пусто, холодно и просторно, но в целом довольно уютно. Огненные шары, похожие на мотыльков, тихо зависали в пустоте, и это зачаровывало. Пламенноволосый ангел в белых одеждах чуть повернул голову и взглянул на Азирафаэля искоса, с дружелюбным любопытством. Он левитировал над узкими ладонями плазменную светящуюся сферу, с интересом исследователя изучая ее. Эти сущности из огня и энергии были непостижимо похожи на ангела. Они молчали некоторое время — не напряженно, а уютно, точно давно были знакомы. Ангел творил, а Азирафаэль наблюдал за ним. Процесс творчества — это всегда больше, чем просто чудо. — Я думаю, это называется «звезда», — медленно произнес он наконец, пробуя на вкус новое слово. — Да, — оживился другой ангел, и его яркие карие глаза весело блеснули. — Я как раз думал над названием. — Они прекрасны, — завороженно сказал Азирафаэль и кончиком мизинца дотронулся до ближайшей сияющей сферы. Та покачнулась. — Невероятно красиво. — Ты думаешь? — встревоженно спросил другой ангел, почему-то заливаясь румянцем. — Конечно, — поторопился успокоить его Азирафаэль. И добавил убежденно, чтобы развеять любые сомнения: — Ты тоже красивый. Ангел засиял, прямо как эти его звезды. — Я Рафаэль, — скромно сообщил он. — Хочешь, я подарю тебе созвездие Альфа Центавры? Азирафаэль вежливо удивился: — А что, так можно было? — Почему нет? — лукаво блеснул глазами Рафаэль. — Так хочешь? — Хочу. Так они и познакомились. В те незабвенные дни на Небесах все было просто и элегантно.***
Ангелы были одинаково скучны. Консервативные и чопорные зануды, они придирчиво оценивали каждое новое творение, едва ли не созывая научный консилиум из Верховных. Холодные, отгородившиеся от своей природной эмпатии, они шагали ровными и стройными легионами с праведным огнем в глазах — боролись за Всеобщее Благо, мнили, что выполняют Непостижимый замысел. Трусливые, осторожные и безжалостные, они не доверяли даже друг другу, не позволяли себе лишних (да никаких) эмоций и были напрочь лишены банального любопытства. Рафаэль был другим. Каким-то… более каноничным, истинным ангелом, и все же неправильным. Он был любопытен. Ярок, порывист, иногда до ужаса наивен и бесконечно справедлив. И еще он задавал слишком много вопросов. — Для чего мы создаем это? — спрашивал он в пустоту. — Нам ведь ничего не нужно. Кому тогда предназначены эти звезды, прекрасные цветы и чистая вода? Чаще всего его игнорировали, но Гавриил откликнулся однажды, не отвлекаясь от работы: — Это Мамин замысел, и мы не можем вмешиваться. Продолжай работу, Рафаэль. — Я должен знать, во имя чего тружусь. — Это вовсе необязательно. Просто трудись над созвездиями и не задавай глупых вопросов. Рафаэль не жаловался и не роптал, понятное дело. Просто тихонько недоумевал, пытаясь докопаться до ответов и не находя их. — Я все равно не понимаю, — говорил он Азирафаэлю, сидя под абрикосовым деревом. Оно цвело первый раз. Лепестки падали, кружась, на темно-рыжие волосы Рафаэля, и это было красивее, чем любая самая яркая звезда в созвездии Андромеды. — Гавриил говорит, что не надо понимать, — задумчиво и с опаской отвечал Азирафаэль, хотя, казалось бы, чего опасаться? — тебя любят, тебе не причинят вреда… Вреда? Что такое вред? — Если есть добро, то есть и зло, так? — спрашивал Рафаэль у Михаил. — Не может же быть утопия повсюду. Откуда-то мы знаем про него, да? — Люцифер — зло, — устало говорила Михаил. — Он был Архангелом. — Он поставил себя выше нашей Матери и Пал. Рафаил, ты присутствовал на церемонии казни, приговор был оглашен. — Почему он совершил это самое «зло»? Ведь Богиня создала нас совершенными. — Люцифер много болтал и доболтался… — Это плохо? Зачем нас тогда создали способными к речи и мышлению? — Он пытался постигнуть суть Непостижимого Замысла, а это кощунственно, Рафаэль! — Михаил сорвалась на крик, но быстро оправилась. — Значит, в группе риска все думающие? — со странной интонацией уточнил Рафаэль. — Особенно ты, — резко откликнулась Михаил. Глаза ее вспыхнули ярче. — Это не противоречит… — Рафаэль! — поспешно вмешивался Азирафаэль, торопливо кивал Михаил и быстро переводил тему на новые творения. Архангелица успокаивалась и про Рафаэля забывали. Ненадолго, впрочем. Он сам о себе напоминал. Неясно, что это было — страсть к эпатажу, гордыня, истинное любопытство или стремление к справедливости. Однако Рафаэль был необычным ангелом. — Она вызвала меня, — с благоговейным страхом рассказывал он в один вечер Азирафаэлю под тем самым абрикосовым деревом. — Вызвала меня к Себе, представляешь? И лично поручила задание, — тут его взгляд омрачился. Рафаэль будто бы сомневался в справедливости назначенного дела. — Создать наказание. Кару небесную. — Кару? Для кого? — Азирафаэль разделял недоумение товарища. Демоны во главе с Люцифером наказаны и без того по высшей мере. — Для ангелов, — тревога, плещущаяся в карих глазах, омрачала беззаветную преданность Матери. — Для ангела, который позволил себе возжелать другого ангела. Мать сказала, что это грешная и нечистивая любовь, что это Ей не угодно. Но как любовь может быть грешной? — Рафаэль говорил с усилием, точно что-то внутри него сопротивлялось этой мысли. Но он не мог противиться воле Господа. — Да. Цветы в легких от запретной любви. Да, прорастают. Я уже все спроектировал и настроил. Мило, не правда ли?.. — Непостижима, — тихо откликнулся Азирафаэль. — Ты оповестил других ангелов? — Да. Она велела. Мать хочет, чтобы все были предупреждены и каждый знал, на что идет. — Разве любовь выбирают? — Не знаю, Азирафаэль. Мы всего лишь ангелы.***
Создание двух первых людей произвело фуррор среди ангелов. Рафаэль вел себя непотребно — смеялся, лез обниматься и вопил: — Так вот оно что! Так вот мы для чего все это делали! Гавриил в два счета скинул бы его с Небес за такие выходки, но Богиня лишь мягко улыбнулась, и Архангел стерпел. Правда, через некоторое время настроение Рафаэля сменилось, и он снова спрашивал с тревожным недоумением: — Зачем сажать посреди сада титаническую яблоню и вешать на ней неоновую табличку «Яблоки жрать запрещено», я не понимаю. — Тогда заткнись, — раздражалась и гневно багровела Уриил, хотя казалось бы, уже некуда. Рафаэль не обращал внимания на подобные одергивания. — Почему-то мне кажется, что Мамуля будет разочарована, если эти… люди не съедят по яблоку вопреки запрету, — лукаво шепнул Азирафаэлю этот странный ангел. На Небесах грызли попкорн и наблюдали за развитием божественных созданий. Рафаэль вместо попкорна притащил пару яблок. С хрустом зажевав одно, он перекинул второе Азирафаэлю: — Яблочко будешь? Оно уж куда полезнее этой кукурузной дряни. Азирафаэль зажевал тоже. Что ни говори, а Эдемские плоды — это нечто потрясающее.***
Она улыбалась, как обычно. Этой своей непостижимой улыбкой самыми краешками губ. Но в Ее глазах был затаенный гнев, и каждый обитатель Небес ощущал это. Скрытая тревога поселилась в сердцах ангелов еще со свержения Люцифера. Теперь разрушителем эфемерного спокойствия стал Рафаэль. Что ж, не мудрено. Небеса всколыхнулись. Азирафаэль натыкался на чьи-то крылья, пытаясь протолкнуться в эфирной толпе. Было темно, только миллиарды светящихся глаз сверлили пустоту. В толпе тревога Азирафаэля приобрела вселенские масштабы. Он понятия не имел, что произошло, но догадывался, что кто-то снова провинился перед Матерью. Где же Рафаэль?.. У него для всего есть объяснение. Азирафаэль ткнулся носом в чьи-то пышные и ухоженные сиреневые крылья. Гавриил обернулся, смерил его пронзительным холодным взглядом и неожиданно широко и наигранно улыбнулся: — Знаешь, кого сбросят сегодня? Твоего дружка Рафаэля. Впрочем, недолго ему осталось носить ангельское имя. В первую секунду Азирафаэль ничего не почувствовал. Гавриил бредит. Рафаэль не может… Но что за огни впереди? Крылья у Рафаэля были прекрасные. Темно-алые, пламенные, тревожного жаркого оттенка. Ангел стоял у самого края Небес, над бездной невозврата, и спокойно смотрел вниз. — Рафаэль, что ты здесь делаешь? — Азирафаэль шагнул к нему. Тот вздрогнул, обернулся, и его карие глаза радостно блеснули. Но он не произнес ни слова, лишь качнул головой. Азирафаэль обернулся. Ангелы молчали, и на их лицах были спокойные, холодные маски. Гавриил почти оскалился в улыбке, обнажив ровные белые зубы: — В чем дело, друг мой? Тебя что-то не устраивает? — Вы… — Азирафаэль судорожно вздохнул, — не можете так просто… — Не можем, — согласилась Михаил. — Без Ее воли мы ничего не можем. Ее не надо было звать. Она всегда была везде. Рядом. — Мама… — Азирафаэль взглянул в Ее спокойные, мудрые глаза. Непостижимая. — Он это заслужил, дорогой, — участливо улыбнулась ему Богиня. Слишком нереально. Слишком жестоко. У кого просить защиты? Против кого бороться? Боже… — Я слушаю, Азирафаэль, — у Нее улыбка Рафаила. Уголками губ вниз. Он молчал. Что же… — Ангел Рафаэль, ты сам наказал себя, — Богиня смотрела на стоящего на краю пропасти с мимолетной усмешкой. — Задавая ненужные вопросы, ты подверг сомнению Мое Всемогущество. Я проверяла твое сердце, и внутри ты уже не тот чистый и непорочный ангел, каким я тебя создала. Ты лживая и хитрая темная тварь, и не имеешь право называться ангелом. Ты отверг свою сущность и послужишь примером другим. Ты — плохой ангел, Рафаэль. Ступай в пламя. Азирафаэль окоченел от ужаса. А Рафаэль с улыбкой обернулся, и не сводя глаз с Богини, камнем упал вниз — ярким пламенным всполохом.***
В реальность его сознание вырвало жестко, точно захватив с собой кусок души. Зрение, слух и осязание медленно возвращались. Взгляд Азирафаэля упал на пятна крови на каменном полу, зацепился за голубую незабудку и вторично помутнел. — Боже… — Еще не хватало, чтобы Она тут появилась, — Кроули был бледен и хватал ртом воздух. — Я показал тебе слишком много. — Кроули, — Азирафаэль стиснул его пальцы. — Мой дорогой. — Забудь, — Кроули заскрежетал зубами от боли, — забудь про Падение, как и раньше не помнил. Ханахаки только важно, твое ханахаки. Мне уже ничем не поможешь, а ты этим дурацким чмоком обрек себя на те же мучения, идиот! Угробил себя, думаешь мне легче от этого? Ты… — Кроули заткнулся, потому что Азирафаэль поднес его руку к губам и нежно поцеловал костяшки пальцев. — Не… — Я ненавижу тебя, — голос Азирафаэля был спокоен и пуст. Кроули дернулся, как от удара, однако вовремя сообразил, что на него Азирафаэль не смотрит. Только вверх. — Я ненавижу Тебя, Мама. Я думал, что Ты есть Любовь, но это — не про Тебя. И знаешь что… Пошла Ты к черту, Мамочка, — Азирафаэль вздохнул полной грудью и чуть-чуть улыбнулся — точно у него камень с души свалился. Кроули расслабился и подготовился к обрушению потолка. Богохульство. Не просто насмешки и скептицизм, а открытая ненависть. Проклятие. Даже он себе такого не позволял. Ну, теперь… Помоги им кто-нибудь.***
— Я не могу ничем тебе помочь, Кроули. — Я знаю, ангел. В этой мучительной агонии они цеплялись друг за друга, боясь отпустить, и все равно падали-падали-падали. — Ханахаки — кара для ангелов. Ты же демон, Кроули… — Все мы сотканы из одной и той же звездной пыли, — Кроули скривился в подобии усмешки, — В нее же и расыпемся, когда настанет час. Азирафаэль мог бы пробормотать под нос что-нибудь утешительное, мол «твой еще не скоро настанет, дорогой», но не стал. Им нечего было скрывать друг от друга, все мысли, чувства — как на ладони, и финал был белыми нитками шит. Никто им не поможет, они вдвоем против всего мира, абсолютно беспомощные, со своей дурацкой любовью в 6 000 лет, наказаны сполна. Это провал. Это — Падение. — Я люблю тебя, Кроули. Впрочем, ты же уже знаешь? — Всегда мечтал услышать, — слабо улыбнулся Кроули. Азирафаэль стиснул зубы. Все… Не может быть… Настолько… Хреново. — Кроули. — М? — Позволь мне уничтожить тебя. — Я к твоим услугам, ангел.***
Кроули лежал в луже крови, распластавшись на полу, и с усмешкой смотрел на Азирафаэля. Точно соблазнял — убей меня, если сможешь. Это походило на игру. Когда ты много-много часов висишь над пропастью, держась за край одной рукой, под конец только и мечтаешь сорваться и сдохнуть уже. И даже не от мучений, а от долгого, тянущегося ожидания. До одурения долгого. Кроули всегда был нетерпелив. Умирать надо стильно. А уж погибнуть от руки своего возлюбленного — вообще высший пилотаж! Шекспиру и не снилось. Азирафаэль наклонился и легко поцеловал Кроули в лоб, блестящий испариной. Разогнулся и с невозмутимым видом встряхнулся, поправив галстук-бабочку. Выдержки ему было не занимать, пернатая скотина. Кроули вновь ощутил всплеск щемящей нежности к ангелу, и незабудки заинтересованно приподняли свои головки. — Кроули, у меня есть к тебе последняя просьба, — Азирафаэль не смотрел на демона, а пристально наблюдал за незабудками. Кроули содрогнулся от боли и вопросительно взглянул на ангела. — Я хочу, чтобы ты возненавидел меня. — Что?.. — Кроули был настолько ошарашен, что даже приподнялся на локтях, но приступ кашля сбросил его обратно на пол. — Ангел, я тебя люблю. Эти чувства сложносочетаемые. — Ты должен. Ты же… Ненавидишь меня, так как любишь. — Нет! — Да. Ты презираешь себя за эту слабость. — Любовь — это не слабость! — Для демона? — Азирафаэль незнакомо прищурился. — Ты презираешь себя за эту слабость, ты ненавидишь меня за недоступность и близость, за то, что я продолжаю доверять тебе, как никому другому, и раз за разом отталкиваю тебя. Знаешь, Кроули, — в глазах ангела загорелся темный огонек, — а ты ведь на самом деле для меня ничего не значишь. Ты для меня чужой, враг мой. Все эти тысячи лет я держал тебя на коротком поводке, потому что ты и твоя глупая влюбленность меня забавляли. — Ангел… — Заткнись, — грубо оборвал его Азирафаэль, кривясь от усталости и перекрывая это презрительной усмешкой. — Мы ведь с тобой по разные стороны баррикад. Я не лгал тогда — нет никакой «нашей» стороны. Мы не друзья, Кроули. И уж точно никакие не возлюбленные. Мы никто друг другу. И ты прекрасно это знаешь. — Ты… лжешь, — выдавил из себя Кроули. — Ты гнусный лжец, я слышу твои истинные эмоции… Азирафаэль! — Так почему же тебе больно, Кроули? — вкрадчиво спросил Азирафаэль, бесшумно подходя ближе. — Поплачь, Кроули. Плакать полезно. Я помогу тебе заплакать. — Убей, — Кроули скорчился от боли, зашелся удушающим кашлем. — Убей меня, прошу. — С удовольствием, враг мой, — Азирафаэль задумчиво улыбнулся и щелкнул пальцами.***
Луч ангельской силы мгновенно и насквозь прожег сердце Кроули. Того подкинуло над пентаграммой, тряхануло в воздухе и буквально впечатало в пол. Азирафаэль постоял над поверженным демоном, глянул на циферблат часов и пару раз перекатился с носка на пятку. Нервно шагая по ритуальному залу, он то и дело обеспокоенно поглядывал на Кроули. Потом торопливо опустился на колени, пощупал пульс, нервно пробормотал: — Неужто перебор? Кроули дернулся всем телом от прикосновения, его прошила волна дрожи. А потом он распахнул медово-желтые, змеиные глаза с бешено мечущимися зрачками-щелочками. — Мхм. — Как ты, дорогой? — дружелюбно и участливо поинтересовался Азирафаэль. Кроули хлопнул своими удивительными глазами и ответил язвительно: — Отлично. Лучше и быть не может. А ты как? Азирафаэль засиял. — О, я так рад! Превосходно!.. — Так ты… — осторожно начал Кроули, старательно избегая экзальтированного взгляда ангела. — Ты меня убил? — Ну вот, уже и пошутить нельзя. Зачем мне тебя убивать? — Нгк. «Враг мой», не? Или это тоже шутка? — спросил Кроули, таращась в потолок. — Конечно! — радостно кивнул Азирафаэль. — Хорошо. Очень хорошо, — протянул Кроули. — Зачем? — Оу, ну смотри, дорогой. Путем нехитрых вычислений я выяснил, что эти цветы подпитываются твоей любовью ко мне. А от моей они сникают и гибнут, потому что ответной «пагубная» любовь быть якобы не может. Я решил ослабить уровень твоей любви, чтобы цветы выдохлись, и ударить ангельской благодатью, чтобы выжечь их с корнем. Так как ты упорно не желал меня ненавидеть по-хорошему, мне пришлось прибегнуть… к крайним мерам. А предупредить, что я хочу убить тебя, я решил на всякий случай. Чтобы не было претензий, если ты все же умрешь, — протараторил Азирафаэль, сияя. Кроули заткнулся минут на десять. Было видно, что он глубоко впечатлен. — Ну ты и сволочь, — выпалил он наконец. — Извини. — Да ничего, я знаю, — очаровательно улыбнулся ангел. — Вдохни и выдохни. Чувствуешь что-нибудь? — Я много чего чувствую! — рявкнул Кроули. — И прежде всего — что я влюблен в садиста, — добавил он себе под нос. — Дорогой, я имею в виду — цветы чувствуешь? — Нет, — неслышно откликнулся Кроули и устало прикрыл глаза. — Я же говорил — любовь творит чудеса! — оптимистично заявил Азирафаэль. — Любовь это у нас кто, напомни-ка? Мамуля твоя? — с насмешкой спросил Кроули. — Она не Любовь, — Азирафаэль помрачнел. — Не Любовь. — Тогда чья же? — Моя! — Азирафаэль болезненно скривился. — Хорошо… Скажи тогда, что из твоего эффектного злодейского монолога является правдой? — Какого монолога? Ах, этого… Абсолютно ничего, дорогой. А ты… О Боже! — Заткнись ради… Аарр. Что еще? — Ты решил, что я говорил искренне? — Ангелы не врут. — Демоны не любят. — Туше. — Проблема решена? Дорогой… Ты должен знать, что нет никого и ничего важнее тебя для меня. Кроули судорожно вздохнул и крепче зажмурился. Азирафаэль сграбастал демона в охапку и прижал его голову к своей груди. — Я тебя… очень… сильно… люблю, — проговорил он куда-то в рыжую макушку. — Верь мне. — Верю, ангел мой.***
Они так и сидели еще долго, на холодном и окровавленном полу, в кругу смазанной деактивированной пентаграммы, переплетались крыльями, цеплялись друг за друга так же отчаянно, но уже не падали. — Полетаем, ангел? — Кроули стоял у самого края крыши, улыбаясь, и протягивал Азирафаэлю худую руку. Звездная ночь принимала своих детей, сотканных из ее же материи. Две пары мощных черных крыльев расправились до самого крошечного перышка под необъятным небесным сводом. Лондон спал. — Конечно, дорогой, — Азирафаэль улыбнулся и легко сжал его пальцы.
