До рассвета

      — Что думаешь?       — А что, здесь есть о чём подумать?! — Джисон срывается на крик уже не в первый раз, его всего трясёт, и пистолет, зажатый в руке, ходит ходуном.       Минхо подходит, не говорит не слова — просто обрушивает свои ладони на плечи младшего, разгоняя дольку нервозности, ведь Хан ничего такого не ожидал. Хан вообще мало чего ждал в последнее время. Минхо шершавые руки ведёт ниже, чувствуя под ними каждый новый порез или царапину на некогда гладкой молочной коже, обхватывает пальцами тонкие запястья, — весь прошлый месяц ребята не доедали, оставляя самое питательное, ценное мамочке Ким — той силы нужны были как никогда.       — Тебе нужно больше питаться, — большие пальцы стали давить на ладони Хана — Ли приступил к успокоительному массажу, который он бессовестно подглядел у Феликса, — младший морщился, но, казалось, немного приходил в себя. Боль отрезвляет мысли.       — Как только обращусь, — прикусил губу, понимая, что Минхо за такое по головке не погладит, но, раз начал, надо продолжать, — начну с тебя, — под конец клацнул зубами.       — Всегда знал, что ты считаешь меня самым аппетитным из всех, — Минхо временно поддержал эту игру, лишь бы успокоить белку, — идём.       Старший толкнул дверь, попадая из тёмной пристройки в светлый холл. Звенящая тишина, запах гнили, который с отвращением вдыхался лёгкими, и висячий в нескольких сантиметрах над полом кабель — вот их новые спутники на пару часов, если не дней.       — Вдруг здесь кто-то есть? — Хан тянет Минхо за руку, одним взглядом просит не делать глупости, но старший, переплетая их пальцы, тянет на себя, заставляя ступить на нерабочий эскалатор.       Движутся вверх, и, если Ли глядит только вперёд, то Хан в опаске оглядывается по сторонам, в очередной раз доставая пистолет. И Минхо цыкает, ведь знает: Джисона эта пукалка не спасёт, хорошо если из пяти выстрелов хоть одним попадёт, а так… Всё, что они могут сделать, так это бежать и ещё раз бежать. Но хрен ты куда побежишь в закрытом-то пространстве. Джисона трясёт всё больше, и Минхо тянет сильнее, передвигается быстрее, лишь бы это это всё закончилось скорее.       Стены давят, потолок, будто сейчас рухнет, проседает под чем-то, а в полуоткрытое окно — где-то в крыше — влетает маленькая птичка, летит под самым некогда горящим куполам, делает круг и пикирует вниз. Ради чего? Гнилого мяса, на одном из стендов торгового центра. Когда-то — всего-то два месяца назад — оно было ещё свежим, и его просматривали люди, чтобы выбрать для себя кусочек свинины или говядины да повкуснее, посочнее, на шашлыки или в суп — не важно! Всё это было обыденностью. Вкусная пища. А разве по другому может быть? Если пересолил мясо — просто скорми его кому-нибудь другому, например другу, а сам возьми что-нибудь другое. Сейчас же, возможности такой просто нет, бери то, что дают, в особой норме, которую для всех подсчитал Сынмин, и выдаёт Крис, грустно глядя в глаза. Хан вспомнил, как лидер надломил свою лапшу быстрого приготовления и, пока думал, что никто не видет, подложил по кусочку в тарелку самого Хана и Феликсу. На глаза навернулись слёзы.       Сейчас все они непонятно где. Разбросаны по кварталу, а может и за его пределами. Последний раз, когда Джисон слышал голос Криса — тот был ранен, успокаивающе говорил, что это не укус и с ним всё хорошо, что они скоро встретятся. И Хану хотелось бы верить, но он уже не может. Потому что Крис всегда и всё хранит в себе! Чонин, выходя на связь, говорил приглушённо, тогда он прятался по кабинетам в какой-то школе. Минхо приблизительно указал направление. Вот только, к сожалению, фраза: «Ну вот там, где этот… Как его?» — его не успокаивала. Больше всех по рации всегда трещал Чанбин, поэтому мертвенная пустота, существовавшая сейчас, пугала.       — Думаешь ребята в порядке? — Джисон сел на подоконник и обхватил себя руками - дрожь его тела никак не прекращалась, а он всё ждал, когда же птичка, камнем рухнувшая на первый этаж, взлетит, — Феликс, он…       — Не о том ты волнуешься. Он всех нас переживёт, — Минхо потянулся, чтобы потрепать Хана по голове, но тот ловко юркнул вниз, соскальзывая с подоконника, отходя подальше.       — Звучит достаточно комично, учитывая тот факт, что его укусили.       Минхо глядит неверящим взглядом, а Хан уже не сдерживается: слёзы несутся по по-детски пухлым щекам, и тело сжимается от боли, физическая отзывается лишь усталостью, позволяя парню вдоволь насладиться духовной. Ещё вчера они обсуждали дневную вылазку, сжигая очередную деревянную мебель в бочках, чтоб было посветлее и теплее. Ещё ночью Хан заснул в обнимку с мягкой игрушкой, которую для него достал Феликс, тогда же он проснулся и потянулся на специально оборудованную кухню, где Ликс негромко жевал свой утренний паек. Тогда же он звонко рассмеялся, когда, подкравшись незаметно и бесшумно, подражая заражённому, зубами впился в шею друга. Тот завизжал и обматерил его. Но почти сразу подхватил джисонов смех, будя всю округу — даже мамочку Ким.       А уже сегодня, идя рядом с Ханом, он не заметил в окне приближающуюся тень. Джисон отвлёк его на разговор. Джисон всё время отвлекал всех на разговоры. Даже когда его просили помолчать. Джисон виноват в том, что где-то сейчас по коридору ближайшего здания бредёт его некогда друг, и всё, что он желает сейчас, так это накинутся на первых встречных выживших и растерзать их. А может быть он улизнул в потоке беготни в какую-нибудь комнату, закрылся и решился. Решился на самый быстрый уход из мира. Джисон не хочет знать. Не хочет видеть Феликса мёртвым, не хочет видеть и живым, так как то будет уже оболочкой. Гадкой. Изуродованной. Мерзкой. Настоящий Феликс совсем другой.       Джисона не хило так колотит, и даже подташнивает, и Минхо совсем не знает, что делать. Ему казалось, что Феликс бежит следом за ними, что он просто увёл толпу, петляя, давая друзьям возможность оторваться, как, собственно, делал это всегда, в течение двух месяцев, ведь был подготовлен ко всей это околесице. А на деле — поступал так в последний раз.       Минхо глотает ком, вставший поперёк горла — Хану сейчас сложнее, ему сейчас больнее. Именно сейчас белка во всём винит себя. Да, у него были на то причины. Да, если бы он, как обычно не трещал без умолку — Феликс бы не отвлёкся. И всё же, винить себя он не должен. Почему? Минхо не знал. А, как доказать что-то другому человеку, когда ты и себе не можешь объяснить это дерьмо?       Пока Минхо собирается с мыслями, у Джисона развивается самая настоящая истерика, он уже не просто плачет, роняя драгоценную воду, превратившуюся в слёзы, на кафельный пол торгового центра, бесшумно срывается на крик, вспоминая поначалу незнакомого одиночку, смотрящего на них всех, как смотрят хищники на добычу и как свысока на него поглядывал бывший военный, последний погиб при нападении группы людей, а одиночка выжил и позволил другим узнать своё имя, позволил себе сблизится с этими ребятами, научил многих стрелять (Джисон не в счёт, он плохой ученик), самообороняться… Он заплакал сильнее прежнего, уже не сдерживая свои крики, и Минхо, сердце которого так жестоко рвал на части младший, накрыл ладонями щеки Хана и боднул лоб лбом. Чтоб оба смотрели глаза в глаза, не имея права и возможности отвернуться. В голове вертелись только однобокие мысли «Его укусили, но тебя ведь нет», или «Ну теперь мы выяснили, что ты живучие Феликса», или «Главное, что ты жив». И Минхо с ужасом понимает, что да, для него это самое главное. Ему жалко Феликса, и грустно, что мальчик с веснушками, больше никогда не улыбнётся, но он рад, что укусили именно его, а не Хана.       Минхо ужасен, неправда ли? Вот только Хану не стоит об этом знать. А то, ещё больше расстроится.       Всё самое тёплое, что есть в душе у старшего, он не сможет передать словами — только не без той гнильцы, что в мыслях. Поэтому он предпочел говорить действиями: слегка отпрянул и коснулся до невозможности искусанных губ своими. Мягко, без напора, оставляя за самим Джисоном выбор — отстранится или прижаться сильнее. Но тот не делает ничего. Буквально. Из глаз больше не бегут солёные ручьи, и со временем о них напоминает лишь дорожки соли, сжимающие кожу в своих тисках. Только глядит он непонимающе, будто в прострации какой-то находится и всё это сейчас не с ним происходит. Ли вновь сплетает их пальцы и неспешно движет губами, одаривая верхнюю губу младшего всей заботой и любовью, что у него осталось после двух месяцев выживаний. В том невинном поцелуе всё — даже не высказанные мысли по поводу пропажи Феликса… Да, именно пропажи. Ведь того хочет Джисон, пусть и не говорит. Хочет, чтобы укус его глазам лишь померещился, вот старший сейчас отстранится от него и за спиной того покажется самодовольная моська с ямочками на щеках, всем видом показывающая не произнесённое Феликсом «а я говорил: ты ему нравишься».       Михно поднимается короткими поцелуями по щекам Хана, слизывая языком всю соль, ведёт новую влажную дорожку к глазам, и трепетно целует в веко, обнимает, прижимает так сильно, чтоб у Джисона и мысли не было отстраниться, в этот раз без выбора: роняй свою голову мне на плечо и плачь, столько, сколько тебе нужно.       Минхо глядит туда, куда смотрел до этого Джисон — причавкивая, к потолку, ведя длинным чёрным крылом, поднимается страшная птица, из пасти её на второй этаж долетают кровавые брызги, активно перемешанные со слюной, и даже валится небольшой кусок сгнившего мяса, источая убийственный запах. Чёрная катарта. Птица падальщик. Во всём городе было всего три заведения, где их содержали. Минхо помнит об этом, ибо, та птичка была последней его работой. Когда-нибудь, ведь и им придётся опробовать существование падальщиков. Хотя…

      Он уже.