Химия

      В детстве Ване однажды пришлось иметь дело с одичавшим псом. Тот прибежал к ним на дачу с оборванной веревкой на шее, разорванным ухом и отрубленным хвостом. Щерился, рычал и бросался. В его почерневших от злости глазах Ваня увидел потрясший его океан боли.       Пес не подходил к людям все лето, но каждое утро еда, положенная в пластиковую тарелку сердобольной мамой, исчезала бесследно. Уезжая осенью, Ваня не надеялся больше увидеть серую лохматую тень у задней стены дачи. Но следующей весной пес появился снова. Уже не рыча, сел поодаль и на голос Вани вильнул хвостом.       В начале сентября Белый Клык разрешил себя погладить.       Именно о нем сейчас вспомнил Ваня, глядя на своего соседа по общажной комнате. Паренек, тощий как смерть, в явно чужой, будто найденной на помойке, одежде, дернул плечом, поправляя съехавший свитер, прохудившийся, который по краям уже пошел лохмотьями. Вокруг головы вились дикие кудри, губы мелко дрожали, а глаза…       Это были глаза Белого Клыка – затравленного, искалеченного животного, который только и ждал слишком резкого движения, чтобы вцепиться врагу в горло. Парень болезненно и подслеповато щурился.       - Привет, - Ваня решил действовать совершенно по той же тактике, что и с псом когда-то, и спокойно прошел в комнату. Парень, сидя в напряженной позе на кровати, проводил его подозрительным взглядом. Ваня положил сумку на кровать и сел сам. Пружины жалобно скрипнули. Ваня поморщился и улыбнулся.       - Жестковато, да?       Парень, продолжая сверлить его взглядом, неопределенно мотнул головой. Ваня улыбнулся, воодушевившись – хоть какая-то реакция!       - Я Ваня Селезнев. Иван Евгеньевич, но не думаю, что тебе понадобится когда-нибудь эта информация, - он протянул руку. – А тебя как зовут?       В ту же секунду, как Ваня вытянул руку, парень шарахнулся к стене и вжался в нее, оскалившись и дрожа. Ваня медленно поднял обе руки ладонями вперед.       - Ты чего?.. Я не собирался тебя бить…       У него защемило сердце. Сколько же избивали этого человека, что он так реагирует на простую попытку пожать себе руку?..       - Я знаю, - резко огрызнулся парень, садясь чуть поудобнее. Он начал заламывать тонкие пальцы с отсутствующим видом, будто не замечая, что делает. –Валентин… Пирогов.       Ваня моргнул. Парень раздраженно вздохнул.       - Меня так зовут. Валентин П-пирогов.       - А-а-а! – Ваня широко улыбнулся. – Приятно познакомиться!       - Это вряд ли, - ответил Валентин Пирогов чуть хрипло, продолжая хрустеть пальцами с резким, щелкающим звуком. Снова сощурившись, он обвел взглядом комнату и странно усмехнулся. Желтые стены с облупившейся краской, лампочка Ильича, свисающая с дыры в потолке, две узкие покосившиеся железные кровати, едва втиснувшиеся в узкую комнату, и два салатовых стола, ободранные по углам.       Валентин странным образом вписывался в эту бедняцкую обстановку – темно-серый свитер, протертый на локтях, льняные штаны, держащиеся на честном слове, и страшная, страшная худоба. Ване на секунду показалось, что они оба заперты в психушке.       Его сосед, не выразивший никаких возражений на обращение «Валя», был человеком, мягко говоря, необычным. В коридорах общежития и корпусе химфака кое-кто его уже знал – Ваня понял это по опасливым взглядам в их сторону. Валя сильно вздрагивал на любое резкое движение в свою сторону, иногда замирал на несколько минут, вглядываясь в пустое место, как кот, часто царапал свои предплечья, спал без одеяла, свернувшись в калачик, и просто ненавидел мыться. Ваня весь извелся, не зная, как намекнуть – до этого ему не приходилось сталкиваться с подобным щекотливым вопросом. Он отчаянно не желал быть грубым с человеком, не сделавшим ему ничего плохого, но вообще не менять одежду месяц?! Это было уже слишком.       - Валь… - Глубоко вздохнув, Ваня потер колени. Валя высунул нос из учебника по линейной алгебре и сощурился на соседа.       - Валь, слушай, ты только не обижайся, - умоляюще начал Ваня.       Валя нетерпеливо нахмурился.       - Ну?       - Ты… Тебе бы… Давай я твои вещи со своими в стирку кину? Я как раз собирался! – выпалил Ваня. Валя смотрел на него с секунду, не мигая, после чего снова болезненно и резко сощурил один глаз. Поморгал, сощурил другой глаз, будто против собственной воли. Поднял руку и понюхал свою подмышку. Поднял взгляд на ерзающего Ваню:       - Что… Воняет уже?       - Да нет, нет! Просто…       Молчание. Валя вздохнул, отбросил книгу и встал. Под умоляюще-испуганным взглядом Вани вышел. Тот припустил за ним.       - Валь, ты куда?!       - Топиться, - мрачно бросил тот, целенаправленно топая к душевой.       - Валь, да подожди, я не это имел в…       - А что ты имел в виду?! – Развернувшись, Валя налетел на Ваню, как коршун. – Я вот этих вежливых мямлений не п-п-п-понимаю! Воняет – п-подошел и так и сказал! Нет, блять, надо обязательно расшаркиваться! Щас п-помоюсь, успокойся!       Повернувшись, Валя уже схватился за ручку двери душевой, когда Ваня оттащил его от нее.       - Куда! Это женская!       - А, да?.. – Слегка растерянно спросил Валя, тут же растеряв весь свой запал. Он неловко потоптался на месте. Ваня увидел, что тот опять щурится.       - Валь… Тебе очки нужны?       - Хер знает, - рассеянно ответил Валя, вглядываясь в две одинаковые двери, - в детстве вроде были нужны, сейчас не знаю…       Ваня вспомнил, как на парах Валя не мог списывать с доски и записывал то на слух, то косясь в Ванину тетрадь; как утыкался носом в учебник, вызывая смех одногруппников, от которого Пирогов шел красными пятнами, как то и дело пытался войти не в те кабинеты… Селезнев мысленно отвесил себе подзатыльник.       - Значит, так, - он глубоко вздохнул и взял Валю за руку. Тот вздрогнул и уставился на Ваню так, будто тот на его глазах стал единорогом, - план я предлагаю такой. Ты снимаешь одежду, мы кидаем ее в стирку, ты идешь в душ, а потом мы идем к окулисту.       - К кому?! – в тоне Пирогова проскользнула тень ужаса.       - К окулисту, - твердо повторил Ваня. – Очки чтобы тебе выписал. Так что, как тебе план?       - Нихуя ты за меня все решил, - беззлобно поддел Валя и задумчиво пожевал губами, снова секундно сощурившись. – Во-первых, план говно потому, что у меня нет другой одежды. Во-вторых…       - Нет одежды?! – Теперь была очередь Вани испытывать ужас. – Совсем?       - Ну да, совсем, - Валя снова дернул плечом. Он весь будто состоял из нервных подергиваний, никогда не оставаясь в неподвижности, как ртуть, - вроде есть другая пара трусов где-то, но вообще не уверен…       - А зимой ты что собирался делать?!       Валя посмотрел на него, приоткрыв рот.       - Честно говоря… Не рассчитывал до нее дожить.       У Вани вырвался нервный смешок.       - Валь, ты меня пугаешь своими шутками…       - Да я так-то не шучу нихуя, - откликнулся Валя, почесывая переносицу. – Ну что мы тут стоим, как истуканы? Я тогда… пошел?       - Ага, иди… - Ваня уже отчаянно соображал, что из его одежды подошло бы Вале. Пока что получалось, что ничего – Ваня был куда шире в плечах и бедрах, но если найти ремень…       Валя замер, и Ваня только сейчас заметил, что он так и не отпустил его руку. На дверь душевой Валя смотрел так, как древние гладиаторы, наверное, смотрели на львов на арене.       - Валь, ты… Боишься? – Ваня спросил это так мягко, как мог, чтобы не задеть.       - Нет, - упрямо ответил Валя, стискивая чужое запястье холодными пальцами, - не хочу просто.       - Хочешь, я с тобой пойду? – Легко предложил Ваня.       Валя снова одарил его взглядом «мой сосед по общаге – единорог».       - На черта тебе это надо? Заняться нечем?       Ваня покачал головой и улыбнулся. Он уже начинал привыкать к тому, что грубость Вали была единственным его способом общаться с миром, и обращать внимание нужно совсем на другие вещи. Например, на то, что Валя так и стоял, вцепившись в него.       В душевой шум воды напоминал шум водопада, отражаясь эхом от голых стен. Ваня сидел за перегородкой, пока Валя мылся в молчании.       - А знаешь, что мне это напоминает?       - Ч-ч-что?       - Вот у нас в школе… У нас в школе девочки в туалет всегда по двое ходили. Или по трое. Ну, как у них там эти… девчачьи кланы были, таким составом и ходили, - Ваня засмеялся. – Как мы сейчас.       После секундного молчания он услышал за шумом душа хохот.       - А п-п-почему п-по двое ходили? – Отсмеявшись, спросил Валя.       - Да шут знает, самому интересно.       - Еще расскажи, - быстро позвал Валя из-за перегородки, как только наступила тишина.       - Про что? – Ваня слегка растерялся.       - Ну про себя там, не знаю, что люди рассказывают… Папа-мама… Родился где, - в голосе Вали зазвучали истерические нотки.       «Спаси меня».       - Родился я не в городе, - охотно начал Ваня, - в области. На даче. Смешно, кстати, получилось, я на четыре дня раньше срока родился, а у папы только одна машина была, и та заглохла. Пока то-се, бегали – ах! А я уже!       Валя снова засмеялся.       - Ну все, прохлопали ушами, короче. Мама, конечно, дома рожать вот вообще не собиралась, но жизнь, она ведь такая – спрашивать не будет, да?       Валя не ответил, и Ваня продолжил дальше.       - А лет через пять сестренка моя родилась, ну там уже другая история была. Мама с папой подготовились, мама в больницу заранее легла на сохранение. Как сейчас помню, я реву белугой – где мама, где мама, а папа вокруг бегает, сделать ничего не может… Говорит, мама вернется через неделю, сюрпризик тебе привезет, а я – неделю?! И ну пуще реветь!       Валя выключил воду и сразу выскочил из-за перегородки в одном полотенце, будто за ним гнались. Ваня поднялся и вышел следом.       В комнате Ваня дал Вале один из своих самых маленьких свитеров. Валя все равно утонул в нем, но не было похоже, чтобы он возражал. Он сел в угол кровати, подтянув колени к груди под свитером синего цвета и спросил:       - А дальше что было?       - Что? – Ваня отвлекся, роясь в ящике в поисках одеяла. – Черт, Валь, придется к коменданту сходить, одеяла-то у тебя нет! Как же без одеяла?       - Да хер с ним, - нетерпеливо отмахнулся Валя, вытирая рукавом мокрые волосы. Он забавно напоминал насильно помытого и крайне недовольного этим фактом кота, - спал же месяц как-то.       - Очень прекрасно! – Ваня всплеснул руками, - а дальше какой план? Ты посмотри, окна как рассохлись, уже октябрь почти! Дуть будет так, что всю душу выдует. Нет, я иду за одеялом.       Валя только вздохнул. Посмотрел беззащитно и уткнулся носом в воротник свитера.       Хуже всего были ночи. После приобретения одеяла Валя хотя бы перестал будить Ваню дрожью и стуком зубов, но от кошмаров не спасало никакое одеяло. Почти каждую ночь Ване приходилось хватать за руки и успокаивать Валю, то часто дышащего и дико оглядывающегося по сторонам, то кричащего так отчаянно, что внутри все леденело от этого вопля. Студенты, живущие в соседней комнате, съехали со словами «да какие нервы это выдержат!» Разумеется, общественной репутации Валентина Пирогова это никак не помогло.       Ваня заглядывал в глаза дико трясущегося в углу кровати Вали и видел Белого Клыка. У дверей поликлиники, куда Ваня привел его за рецептом для очков, Пирогов уперся, совершенно так же, как упирался одичавший пес с обрубленным хвостом, когда его впервые попытались отвести к ветеринару. Ваня успокаивал сидевшего на корточках за углом соседа и вспоминал слова отца, которые тот сказал ему, пока мама бинтовала прокушенную Клыком руку:       «Нельзя на него сердиться, Ванечка. Злые люди сделали ему много плохого. Теперь он от каждого человека ожидает того же. Разве можно его винить? И я бы на его месте вел себя так же. И ты, наверное. Да и те злые люди вряд ли такими родились. Никто не рождается с желанием причинять другому боль, запомни, Ванюша».       Весь прием у окулиста Валя сидел, вцепившись в руку Вани намертво и избегая даже смотреть на врача. На вопросы о том, были ли у кого-то из родственников проблемы со зрением, ухмыльнулся совершенно по-шакальи.       - Н-н-нет… родственников.       Домой они шли в молчании, которое прервал Пирогов.       - П-п-п-понять не м-м-м-огу, - Валя заикался так сильно, что Ване едва удавалось разобрать его речь, - т-т-т…       Он прерывисто вздохнул. Ваня успокаивающе погладил его по плечу. Валя бросил на него непонятный взгляд и болезненно сощурился.       - Т-т-т… Т-т-т-тебе и п-п-п-правда н-н-н-н…       Ваня терпеливо ждал. Валя вдруг остановился, вцепился руками в свои лохмы и издал какой-то рычащий, полный отчаянного раздражения звук.       - Давай ты попозже спросишь, что хотел? Времени-то полно. А я тебе расскажу историю.       Валя кивнул.       Ваня говорил весь вечер. О своей маме. О сестренке Оленьке, которая сейчас училась в школе. О добром папе. О собаках и котах, которые постоянно тусовались на даче. Он старался не пугаться слез, текущих по щекам соседа, хотя сердце так и надрывалось от жалости. Но он продолжал говорить о яблонях, на которые он лазил с друзьями, о том, как любил носиться наперегонки с другими ребятами.       - А еще я, когда совсем маленький был, боялся играть с другими детьми. Я хоть и маленький был, а уже совсем не маленький, - задумчиво сказал Ваня, - и боялся их случайно зашибить.       Валя поднял брови.        - М-можно подумать, ты б-бы их убил… Слушай, - вдруг резко сменил он тему, - с-спасибо, конечно, за окулиста, н-но я… У меня… - Он раздраженно вздохнул. – Ладно, забудь.       Ваня тревожно взглянул на него, но решил не давить. В конце концов, они не друзья…       Валя лег и натянул тонкое покрывало на худые плечи. Ваня потушил свет и забрался под свое одеяло. Иногда Валя колобродил целую ночь напролет, а утром, нахлеставшись горького растворимого кофе, в которое он бухал половину сахарницы, носился с пары на пару, как угорелый, пугая одногруппников, крутящих пальцем у виска. А порой он будто сдувался, и мог пролежать, не вставая, неделю. Ваня будил его, практически насильно запихивал в рот пирожки из столовой, после чего Валя снова бессильно ложился на кровать. Посещение окулиста будто отняло у него все силы, и сейчас была как раз стадия «упадка».       На следующий день на занятия Валя опять не пошел. Ваня тихонько вернулся с пар и сел делать уроки, когда в дверь постучали. Это была староста их группы, тихая и ответственная девочка со светлой косой по имени Соня.       - Привет, - она пугливо посмотрела на дверь, которую Ваня прикрыл, выйдя к ней в коридор. – А Валентин?..       - Он спит, - ответил Ваня и забеспокоился, увидев страх и тревогу на Сонином лице. Она нервно сжимала и разжимала руки и дергала за край свой сиреневый свитер, то и дело бросая взгляды на дверь. – Сонь, что случилось?        - Понимаешь, тут такое дело… - Она замялась. – Непонятное, и мне не хотелось бы делать далеко идущих выводов, но ты живешь с Валентином, и… Наверное, лучше его знаешь, в общем… - Она вздохнула и замолчала.       - Сонь.       - Он мог бы… Мог бы украсть? – Выпалила она, глядя Ване прямо в глаза.       Тот моргнул. Воровство настолько не вписывалось в его картину мира, что он сначала даже не понял, что спрашивала у него Соня.       - Валя… Украсть?! Что украсть, у кого… Сонь, я ничего не понимаю, - Ваня провел рукой по лбу и шумно выдохнул. – Да ты чего в самом деле…       - Вань, подожди, - заторопилась она, - я не говорю, что это он, просто… У Шуры сорок рублей из наволочки пропали. Сегодня. А в общежитии во время занятий был Валя, ну и другие тоже были, конечно, не так много людей, и, может, он что-то знает, видел…       Ваня уже мотал головой, отступая к двери.       - Нет. Сонь, нет. Не он. Он не мог. Я с ним живу вот с конца августа, и он никогда… Да что за чушь мы обсуждаем вообще! – Он неожиданно рассердился, но Соня не отступила.       - В общем, если он что-то знает…       - Я спрошу у него. Но он не мог. Не мог украсть.       - Ладно… Спасибо, - Соня быстро ушла. Ваня услышал ее торопливые шаги вниз по лестнице и перебивающие друг друга голоса подружек «ну что он сказал? Это он? А Странного видела? А правда, что он на потолке спит вниз головой?»       Взрыв удаляющегося девичьего смеха. Ваня нахмурился. Наверняка ничего у Шуры не пропадало, а это была просто неудачная попытка в очередной раз посмеяться над Валей и его странностями.       Валя отодрал себя от постели ближе к девяти вечера. Прошлепал в туалет и снова упал на кровать.       «Сейчас, или никогда».       - Валь, позвал он, повернувшись от своего стола так, чтобы видеть кудрявую встрепанную макушку, - ты сегодня ничего подозрительного в общаге не видел?       - Видел, - промямлил Валя, подтягивая к груди тощие ноги, - в раковине сегодня ни одного таракана. Подозрительно, п-пиздец.       - А по поводу пропавших денег у Шуры Краснова что-нибудь знаешь? – Ваня внимательно наблюдал за реакцией и просто ненавидел себя за тоненький голосок «ну а вдруг…» где-то глубоко внутри.       Короткая пауза, после чего Валя резко поднял голову и сощурился на Ваню.       - Ты д…умаешь, это я взял?!       - Нет, - спокойно отреагировал Ваня, заметив красные пятна на прыщавом лице и худой шее соседа, - но ты сегодня не ходил на пары, может, видел что-нибудь…       - Ничего я не видел, я был здесь весь день, - резко ответил Валя и снова лег, отвернувшись и сжавшись в защитный комок. Пробормотал:       - Сначала суют д…еньги в н-наволочки, а потом кто-то им виноват…       Страх обхватил Ванину шею липкими и жаркими пальцами. Невидяще глядя в стену, он произнес:       - Валя, я не говорил тебе, откуда пропали деньги.       В маленькой комнате повисло ужасающее молчание. Валя медленно поднялся и сел на постели, опустив голову.       - Валя, - голос Вани в мгновение осип и осел, - Валь, пожалуйста, скажи мне, что…       - У меня нет родителей, - Валя заговорил очень медленно, размеренно, не заикаясь, слегка растягивая гласные. – У меня вообще нет семьи. Я не могу работать. Я пытался. У меня и денег нет. Я хочу… Хочу есть. Я больше не мог просить у тебя.       - Нет, нет, - Ваня качал головой, с ужасом глядя на соседа.       - Да, я взял, - Валя слабо, горько фыркнул, - его родители ему еще дадут. Гандон.       - Валя, верни их сейчас же.       - М-меня от-от-отчислят. И вернут в… Только не туда, они вернут меня туда, вернут, вернут… Не пойду! – Вдруг закричал он Ване прямо в лицо с яростью человека, которому нечего терять, страшно его напугав. – Не отдам! Не пойду!       Ваня вскочил, поднял руки в успокаивающем жесте.       - Валя, Валя, тихо! – Он пытался перекричать поток воплей и проклятий, которые сыпались из Пирогова неконтролируемо, - никто никуда не вернет тебя, все, все! – Улучив момент, он перехватил Валины руки, которыми тот опять начал себя царапать, прижал его к себе, - Валя, Валенька, Валик, угомонись…       Услышав ласковое обращение, Валя как-то весь обмяк. Его плечи начали вздрагивать, и он зарыдал, уткнувшись Ване в свитер. Тот обнял его, усаживаясь на кровать поудобнее, обхватил большими руками, спрятал в себе. Валя рыдал так отчаянно, горько, так дрожал и задыхался, что вопрос кражи денег как-то моментально отошел на второй план. Ваня понимал: это не ложь, не показуха, не попытка отвлечь его внимание. За воровством, за этой истерикой, за каждым нервным прищуром Вали, заиканием, странными шараханиями, истерической активностью, сменяющейся сонливой апатией, стояло что-то ужасное.       Ваня не знал, был ли он готов встретиться с этим ужасным лицом к лицу. Но он должен был.       Он не чувствовал к Вале унижающего чувства жалости. Валя был слишком… Слишком Валей, чтобы его жалеть. Умный, острый на язык, со злыми шутками, от которых Ваня смеялся и стыдился, что смеется над такой неприличной чернухой, находчивый, нервно-подвижный…       Он был слишком человеком. Однажды сломанным, растоптанным до пыли, а потом сам же собравшим себя из этой пыли – неправильно, криво и косо, и уже никогда не станет прежним, но...       Когда сосед успокоился и просто бессильно лежал на плече Вани, тот вытер ему нос рукавом и попросил:       - Расскажи.       Валя оторвал взгляд от отколовшейся штукатурки и поднял на Ваню покрасневшие, усталые и измученные глаза с припухшими веками.       Он говорил несколько часов. О родителях, презрительно кривя губы. О «церкви», чья вера не была похожа ни на что, чему Ваню учила мама. О психбольнице. Молча кидал на Ваню взгляды, словно ожидая, что тот оттолкнет его с омерзением, но тот лишь крепче обхватил его за худые плечи. Спрятав лицо в рукавах слишком большого свитера, Валя глухо и обрывочно рассказал, что делал, когда сбежал прямо из кабинета главврача, разбив окно и оставив на осколках свою кровь. Как скитался, жил в заброшке, дрался с бомжами за голубя (здесь Валя хрипло засмеялся), как воровал, пока денег не стало хватать не только на еду, но и на поддельные документы.       - Так что я на самом деле даже не Валентин Пирогов, - он вытянул затекшие ноги.       - Эти люди… Они не имели права давать тебе имя, - голос Вани звучал глухо и как-то чуждо для его собственного уха. – Они не имели на тебя права. Так что если ты хочешь, чтобы тебя звали Валентин Пирогов, то им ты и будешь. И больше никем – если захочешь.       Валя некоторое время внимательно смотрел на Ваню, после чего покачал головой.       - Откуда ты взялся такой с…транный?       Другой человек уже давно бы хлопнул дверью, сдал его милиции, на крайний случай убрался бы куда подальше. А этот чудно́йпарень продолжал сидеть совсем рядом, поддерживая его плечом.       И, может, не весь мир был таким адом, если в нем существовали люди, подобные Ивану Селезневу.       Ваня проснулся от скрипа двери и увидел, что Валя прокрался к своей постели и скользнул под одеяло, тут же сворачиваясь в позу эмбриона.       - В туалет? – Севшим от сна голосом спросил он.       - Деньги Шуре подбросил, - прошептал Валя.       Ваня улыбнулся.       - Хорошо.       После той исповеди Вале стало жить легче, а Ване – тяжелее. Как можно было спокойно существовать, играть на гитаре, сидеть на лекциях, делать лабораторные, когда совсем рядом были жуткие секты и больницы, где калечили детей? Это даже звучало, как описание очередного американского ужастика на обороте кассеты, а не как реальная жизнь.       Но жизнь продолжалась, и жуткие картинки, вызванные рассказами Вали, постепенно поблекли, вытесненные из памяти преступно, немыслимо обыденными заботами, таблицей Менделеева, формулами, параграфами, цифрами. Валя по-прежнему появлялся на парах «на растущую кровавую луну», как мрачно шутил куратор первого курса. Его успеваемость страдала, текущие оценки скакали от пятерок до неудов, но его самого это волновало ровно настолько, насколько близок он был к отчислению. Получив тройку по предмету, не связанному с химией, он пожимал плечами и через секунду забывал об этом. Но стоило хоть чему-нибудь пойти не так на уроках химии или математики, вся группа могла забыть о перерыве.       - Василий Павлович, я не договорил! – Худая ладонь с грохотом приземлилась на столешницу. Ваня вздохнул, потер переносицу и с улыбкой откинулся на стуле под раздраженно-усталые стоны одногруппников. Валя, стоял, упершись руками в парту и воинственно сверкая глазами.       - Пирогов, если бы вы посещали мои семинары…       - Нечем крыть, кроме как моей посещаемостью? – Валя презрительно сощурился. Брови Вани тревожно сошлись на переносице, но он не стал одергивать друга – это дало бы ему только короткое «отъебись!», а делу бы не помогло. Войдя в раж, Валя послал на три буквы и архангела Гавриила.       …Судя по его рассказам о детстве, именно архангела Гавриила он послал бы с особым удовольствием.       Валя спорил с преподавателем каждое занятие до тех пор, пока тот не признал, что происхождение барьера вращения вокруг связи в этане является гиперконъюгацией. Да и то он сделал это лишь затем, чтобы настырный Пирогов отстал. Василию Павловичу удалось сохранить лицо, лишь заявив «вы убедили меня, Пирогов, но не научное сообщество, поэтому жду на третьем курсе вашу курсовую».       Пирогов фыркнул и через неделю бросил ему на стол научное обоснование, бесспорно доказывающее его точку зрения. Кафедра потеряла дар речи, а Валя – всякое желание посещать пары. На сессиях он приходил, получал свои тройки, и уходил. Огонь в его глазах, вспыхнувший во время споров с преподавателем, пропал.       Из всего мира по этому огню тосковал только Ваня. Ему было бы неловко признаться, что он втайне ждал периоды лихорадочной активности Вали больше, чем каникул. Ждал этого блеска в глазах, дуростей, взрывов в мусорном баке и лихорадочного, заикающегося шепота «я т-т-т-т-такое п-придумал! Завтра ув… увидишь!», притащенного самогонного аппарата и мразотной жижи, от которой они опьянели и громко смеялись.       Налакавшись мутной бурды Валиного производства, они ввалились на какую студенческую вечеринку в соседний корпус. Валя тащил Ваню за шиворот в окно и кричал «втяни пузо, Селезнев!», за что получил ощутимую затрещину и захихикал, потирая затылок. Вскоре их разделил купидон: какая-то крепкая девчонка с педагогического факультета с двумя темными хвостиками затащила его в туалет со вполне определенными намерениями. Когда Ваня вышел из кабинки, подтягивая штаны, он нашел Валю в углу комнаты, где все танцевали и пили, на коленях темноволосого мускулистого парня. На парне уже не было ничего выше пояса, а рубашка Вали держалась, казалось, на одном авторитете Менделеева. Ваня хмыкнул, но не успел даже ничего подумать: та же самая бойкая девчонка с педагогического всунула ему в руку бутылку недопитого пива и потащила «курить».       - Ну что, черный ловелас? – Ваня пьяно хихикнул, опрокидывая в горло последние капли пива с донышка. Икнув, он неровно подошел к мусорному ведру и опустил туда зеленую бутылку. Валя одернул рубашку, безуспешно пытаясь прикрыть засосы, и неожиданно заржал.       - Селезнев, ты настолько правильный, что даже по пьяни не можешь бросить бутылку в кусты!       - Ты что! – Ваня пьяно округлил глаза. – А если кто-то обрежется!       - Ага, как вон те, - Валя кивнул на трещащий и дергающийся кустарник неподалеку. Оттуда раздавались настолько красноречивые вздохи, что Ваня покраснел. Валя захихикал и неожиданно крикнул:       - Да что ж ты делаешь, вредитель! Она же так не кончит у тебя никогда!       Кусты замерли со вполне четким мужским «бля». Валя схватил Ваню за руку, и оба дали деру.       Они хохотали так сильно, что Валю стошнило в траву на заднем дворе общежития.       Похмелившись остатками самогона, Валя в подробностях рассказал Ване, доверчиво повиснув на нем, о тяжелом сапоге отца, о том темноволосом парне («во-от такой был!.. Не вру!»), о гречке, на которую его ставили коленями, об ужасе быть запертым одному в комнате с резким больничным освещением, о главвраче с мертвыми глазами, о том, как отпиздил книгой слишком шумного парня в университетской библиотеке, и завершил все признанием:       - Я, кажется, по мужикам. Но не уверен. Не знаю. Вот тебя я лю…Бл… Короче, но не как мужика. Вот с тобой я бы не спал. Не то что бы ты некрасивый, ничего вроде, но… ик….       - Я тоже, спи давай. Сам, - Ваня без труда спихнул тощее тело на кровать и бросил сверху одеяло. Точно по сигналу, Валя мягко захрапел, приоткрыв рот. Ваня провалился в тревожный сон следом, в котором за ним гонялись белые халаты и танцующие черепа, предлагая пиво.       Дни Валиной апатии были спокойнее. Им не приходилось убегать от гопников с ножами, от милиционеров, от возмущенных бабушек, от куратора, увидевшего, что они не на занятиях. Но у Вани рвалось сердце, когда он видел бессильно свернувшегося на кровати Валю, сломленный, растоптанный тюльпан у дороги.       - Валь… Хочешь чего-нибудь?       Молчание, как ледяная стена.       - Давай пойдем куда-нибудь.       Молчание.       - Давай взорвем что-нибудь…       Тишина, оглушающая, давящая, как свинцовая вата. Что тяжелее, килограмм ваты, килограмм свинца, или килограмм апатии?       Ваня тяжело вздыхал и возвращался к занятиям.       - Опять неправильно, Селезнев, - Василий Павлович вздохнул, постукивая карандашом по столу. Ваня тяжело вздохнул, чувствуя себя мухой, увязшей в меду. Вот только мед эта ситуация напоминала мало. За пеленой стыда Ваня не видел обращенных на себя огромных карих глаз за стеклами заляпанных очков.       - Н-да… Вам бы гений вашего соседа, и из вас двоих получился бы один отличный химик. А вы, Пирогов, можете не пялиться так. Никакой гений не оправдывает хамского поведения, поучились бы вот у друга у вашего. Эх, что же мне делать с вами?..       - Дай сюда, - Валя вырвал у него тетрадь. Ваня поднял голову, отодвинув от лица мокрые штаны, висевшие на веревке посреди душной комнаты. У ЖКХ было два режима отопления: «девятый круг ада» и «третий пояс седьмого круга». Весьма подходяще, если учесть, каким богохульником был Валя, сейчас они оба жарились в одних трусах.       - Ну кто ж так… блять, - Пирогов недовольно цокнул языком, и ручка забегала над бумагой, вычеркивая, переставляя, надписывая.       - Валь, да я сам…        - Ну че ты сам? Видел я, как ты сам! Ты, если помочь надо, говори, что ли…       - Не мое это… - Ваня отвел глаза.       - Что? – Валя жевал ручку, периодически дергая головой – кудряшка лезла в глаза.       - Химия.       - Охренеть! А что ты на химфаке делать будешь?       - Не знаю, - Ваня со вздохом опустил голову на руки. – Закончу как-нибудь…       Некоторое время Валя внимательно смотрел на полную безнадежности макушку друга, после чего поправил очки на переносице средним пальцем.       - Не ссы, разберемся. Смотри, я сегодняшнюю лабу твою сделал, объяснить, как?       Ваня резко поднял голову.       - Валь, да ты чего! Не надо было! Ну ты… Ты чего? Так же нечестно! Я сам должен был…       - Ой, отъебись. Смотреть на тебя тошно. На одной честности далеко не уедешь.       Когда на втором часу объяснений Валя стал путаться в словах и называть гомогенную систему гомосексуальной, Ваня понял: что-то не так. Он всмотрелся в бешено бегающие глаза Вали, увидел на впалых щеках болезненный румянец и протянул тыльную сторону руки к его лбу.       Пирогов полыхал так, будто в нем происходила реакция внутреннего сгорания. Ваня вскочил, потащил отпихивающегося Валю за руку в кровать.       - Да куда, стой, я же н-не все еще рас-с-с…       - Уже хватит, не надо! – Ваня легко завалил барахтающегося друга в кровать и побежал в корпус к девчонкам – уж у запасливой Кати точно было жаропонижающее.       Валя болел так же тяжело, как и спал. Он метался, кричал, умолял кого-то дать снотворное, читал в бреду молитвы, звал Ваню. Врач, осмотрев его, сказал лишь:       - Обычный грипп. Показаний для госпитализации нет. Высокая температура может держаться какое-то время, это индивидуальная реакция организма. Вы, главное, не волнуйтесь. Вы брат?       Ваня, бледный от волнения, кивнул, покачал головой и снова кивнул. Видимо, теперь он был единственной семьей, которая была у Пирогова.       «Какое-то время» растянулось на неделю, во время которой Валя был будто одержим демонами. Иногда он плакал, называл Ваню Александром Никифоровичем, папой, просил не ставить себя коленями на гречку, а когда Ваня давал ему таблетки, смотрел на них, как дикарь на невиданную штучку, занесенную в его примитивный мир прогрессом.       Время той болезни Валя про себя назвал «перевертышем». Обычно во время горячечного бреда он спасался в мире своих фантазий, там, где у него была любящая семья, причем у этих воображаемых папы и мамы все равно были лица настоящих. Выныривая из горячего, тошнотного одеяла иллюзий, он вдыхал удушающий ладан, слышал ненавистное бормотание «прибери господь ношу мою пока не запятнал он душу бессмертную грехом сомнения дабы восстал он ангелом и привел нас в юдоль твою».       Что-то мне не кажется, что юдоль – это так хорошо», - думал Валя, плавая в чем-то жидком, мерзком и липком. Он не хотел выздоравливать. Он хотел туда, в ту реальность, где его любили, переживали за него, просили покушать, и обтирали лоб прохладной и влажной тканью.       Лица родителей искажались, теряли черты, их глаза заваливались куда-то назад, и в пустых дырах глазниц Валя видел геенну огненную, обжигающую льдом.       - Бедняжка, посмотри, как дрожит… Часто это у него так? – Детский голос донесся как через слой ваты.       - Уже было однажды, ранней весной… Мам, сейчас-то он где это подхватить умудрился? Может, я его накормил чем?       - Да нет, Ванюша, что ты, бог с тобой, у нас тут ничего нет такого, все одно и то же ели. Иммунитет ослаблен, ты сам посмотри, кожа да кости, он от любого чиха… Боже мой, еще и астма, и аллергия, задыхается… Давай, накапай еще ему, Оленька.       Валя очнулся в чистой и светлой комнате с деревянными стенами. За окном беззаботно пели птички, и пахло какими-то разномастными цветами. В окно с упорством, достойным лучшего применения, лез куст белых роз. Воздух был настолько чист и прозрачен, что даже не казался реальным. Валя пошевелился и ощутил под ладонями простыню. Рядом с его кроватью стоял деревянный столик, заваленный лекарствами: жаропонижающее, для кишечника, снимающее приступы удушья при астме, и внезапный недоеденный бутерброд с сыром и колбасой. Над бутербродом лениво кружились две осы, таинственно жужжа о своих осиных делах.       «Походу я все же помер. Интересный у них тут рай».       В комнату заглянула невысокая крепенькая девочка с румяными щечками и почти Ваниным лицом, черты которого предательски расплывались. Поморгав, Валя вспомнил: это не ангел, это Оля, сестра Вани. А сам он на Ваниной даче.       - Привет, - театральным шепотом поздоровалась Оля, - ты как?       - Я же не сдох? – Подозрительно спросил Валя.       Оля хихикнула и одернула голубой в белый горошек сарафан.       - Да нет, ты чего! Мы тут вокруг тебя чуть не хороводы водили, чтобы ты не умер! Ваня не спал даже. Я сейчас его позову!       Не прошло и пяти минут, как в комнату ворвался Ваня, тут же заполнив ее всю своим суетливым и теплым присутствием. Ощупал Вале лоб, поддернул одеяло, сунул под мышку градусник, сел рядом, все это время причитая, что «ну где же ты умудрился, все у тебя, не как у людей, вообще тебе думать запрещу, а то вон мозг перегрелся опять, ну второй раз за весну, будешь у меня молчать и жрать, жрать и молчать!»       Валя смотрел на него и почему-то вспоминал их последнюю (к сожалению, не первую) ссору, которая случилась прямо после его предыдущей болезни:       - Тебе нравится в сестру милосердия играть, что ли?!       - Валь, да просто выпей микстурку. Пожалуйста. Я знаю, что невкусно, но…       Пирогова в то время бесило все, но особенно свое зависимое, всегда зависимое от Вани положение, общее бессилие, невозможность быть здоровым, как все люди, приступы одышки, как у бульдога, эти дурацкие сюсюканья… Он пытался как-то вернуть человеческое достоинство, подсовывая Ване ответы и решения по химии, в которой Селезнев соображал куда хуже, но тот благородно отказывался и продолжал скатываться с четверок на тройки. Рыцарь, блять, химического образа.       Валя тогда отпихнул руку друга с ложкой, разлив липкую микстуру по одеялу. Ваня посмотрел на оранжевое пятно и нахмурился.       - Валь! Да что на тебя нашло?!       - Ничего! – Все накопленное раздражение вырвалось из Пирогова разом, как пламя из огнемета. Худое лицо с тонкими чертами уродливо исказилось. – Добреньким захотелось побыть за мой счет?! – Растерянное выражение на лице друга только распаляло его гнев, этого доброго человека хотелось ударить побольнее, раскопать в нем самое мерзкое, гадкое, вонючее... – Пошел ты! Нашел тут самого жалкого и самоутверждаешься за его счет? Мать Тереза недорезанная! А сам своих дружков сюда таскаешь, пока я сплю, и надо мной смеетесь!       - Валь, да ты опять бредишь?! Никто не смеялся над тобой! Мы тогда просто посиде…       - Не ври мне! – Голос поднялся до визга. – Ты им рассказывал, какой я ебнутый, как ору во сне, я слышал, как вы смеялись!       - Валь, я бы…       Валя оттолкнул Ваню так сильно, как позволяло ему обессилевшее тело, задыхаясь от нового приступа астмы. Он помнил смех, похожий на карканье стервятников и искаженные голоса «а расскажи еще! Охренеть, ты будто в зоопарке живешь. Интересно, но я бы не вывез!»       Смех.       - Ненавижу тебя! Чтоб ты…       Он остановился, не произнеся страшного, непоправимого, но Ваня понял. Его лицо окаменело, а теплые, всегда ласковые глаза перестали его видеть, взгляд унесся далеко. За горы и море, как король-орел в книжке, которую Ваня читал ему вслух, снимая паническую атаку.       - Пей.       «Я извинился тогда или?..»       Когда Вале стало легче, Ваня спросил:       - Чего хочешь?       Валя вцепился в его рукав, не комментируя этот жест, даже не глядя на свои пальцы, позорно сжавшие ткань клетчатой рубашки.       - К цыплятам…       Сидя в курятнике, пахнущем птицей и дерьмом, чихая от перьев, Валя смотрел на цыплят, переползающих через его тощие руки и острые колени. Во дворе громко кукарекнул петух. Валя раздраженно кукарекнул в ответ. Петух замолчал на секунду, после чего разразился такой курячьей тирадой, что поднял на уши весь курятник. Валя не остался в долгу, чем довел до смеховой истерики Ваню, Олю и их родителей.       - Ты, наверно, оскорбил… Ха-ха… Весь его курячий род, ха-ха-ха!! – Дядя Женя упал на стул и зашелся таким громоподобным хохотом, что тетя Катя шлепнула его полотенцем.       - Дохохочешься, все плакать будем! Тише давай! Все садовое товарищество сюда сбежится, того и гляди! Валек, запеканочку будешь?        - Б-буду…       - А еще, еще кукарекни! – Оля смотрела на Валю с таким восхищением, будто тот как минимум признался ей, что носит трусы поверх брюк и летает по небу в красном плаще. Валя набрал в грудь воздуха.       - КУКАРЕКУ!       - Ой, не могу, умора!..       - Жень! Оля! Ну в самом деле, одной тринадцать, другому, прости господи, сорок семь!..       - Валя, Валя, а у тебя есть девушка?..       - Ольга Евгеньевна! Прямо при родителях, бесстыдница! А ну пошла вон! Это где же ты такого бесстыдства-то нахваталась!       - Ай! Мама, полотенцем не надо, полоте!.. АЙ!       - Папа сейчас тебя еще и не тем протянет за такие дела! Девушка ей… Валя, прости, она у нас обычно девочка воспитанная, расшалилась просто чего-то… А ну брысь, клубнику пропалывай!       - Д-да ничего… Еще ни разу не имел успеха у девушек благодаря к-к-кукареканью…       - Валь, ну это талант. Мою сестру завоевать ой как непросто, она дама капризная.       - Да иди ты знаешь куда, Селезнев…       Тогда, сидя в светлой, чистой и уютной кухоньке, Валя отчаянно взмолился тому богу, который бы услышал его: пожалуйста, пусть я буду всегда его другом. Пусть эти люди живут вечно. Пусть с этой дачей никогда ничего не произойдет, я все сделаю…       С тех пор каждое лето Валя бросал в сумку свои нехитрые пожитки и уезжал на электричке на дачу, где его неизменно радостно встречали дядя Женя, тетя Катя и взрослеющая Оленька.       Жизнь стала сносной, потом и хорошей. Кошмары отступили, появляясь лишь изредка, и даже тогда у Вали было против них оружие – Ваня. Счастливые воспоминания. Он слегка поправился, стал ходить на занятия регулярнее.       - Не потеряйте Селезнева, он ваш ангел-хранитель, - напутствовала его преподавательница по философии, подписывая зачетку.       Прежний Валя только бы злобно фыркнул и излился желчью. Этот же только улыбнулся.       - Вы правы.       На одной из более приличных вечеринок, чем та, на которую они оба попали на первом курсе, они встретили двух подруг, учившихся на журналистике. Одна из них мечтала перевернуть мир своими открытиями, горела глазами и задыхалась от восторга, описывая радиостанцию своей мечты, которую она обязательно откроет, вот еще годик отучится, и вот непременно… Ее кудряшки прыгали в такт восклицаниям. Валя хмыкнул, увидев, как поплыл друг от острого взгляда черных, как бусинки глаз…       И поплыл сам, встретившись с мягким, как летнее небо, взглядом голубых глаз. Подруга избранной Ваниного сердца приветливо улыбнулась, поправила цветок в светлых волосах и тихо спросила:       - Химия – это так интересно… А ты бы что хотел делать после выпуска – уехать, или?..       «Смотреть на тебя до конца своих дней».       Валя прикусил язык.       - Еще не решил.       С Надей у Вани вскоре не заладилось – она вообще редко на чем останавливала свое внимание надолго, как с сожалением объяснила им Леночка. Ваня только улыбнулся и пожал плечами, благодарный и за те несколько месяцев, что Надя провела с ним. Они даже умудрились остаться друзьями, и Надя периодически вваливалась к ним в комнату поплакаться о бывших, пока Валя однажды, оскалившись, не разъяснил зарвавшейся девчонке, чтобы «свои хуи распутывала сама». Надя обиделась и исчезла из их жизней навсегда.       Леночка оказалась стабильным, успокаивающим присутствием в Валиной жизни. Они много гуляли по паркам, Валя покупал ей горячий чай с пирожными, Леночка краснела, благодарила его и однажды, через пару месяцев прогулок, поцеловала его в щеку. Валя понимал, что она не любит его и полюбить никогда не сможет – ни одного слова из своей биографии, рассказанной ей, не было правдой. И замуж в конце четвертого курса она согласилась выйти не за него, а за созданный им лживый образ чудаковатого, но милого паренька из семьи советских ученых, умерших от болезни несколько лет назад. Этот паренек был любим, его никогда не били, не отдавали в дурку, он даже не пил и не матерился. Валю тошнило от него.       Но так хотелось быть для нее тем, кого она видела… Быть, а не казаться, Валей Пироговым, таким же, каких тысячи по стране. Хорошим. Нормальным.       Валя старался не надоедать Ване своими сердечными делами, отшучиваясь и отбрехиваясь короткими, ничего не значащими фразами. Но по-прежнему, когда его накрывала тьма, Валя тянулся к соседней кровати и неизменно встречал на другой стороне большую теплую руку.       Согревающий свет Вани распространялся не только на людей, но и животных.       Вернувшись после очередной прогулки с Леночкой, Валя прикрыл за собой дверь уже ставшей родной комнаты, с которой им обоим предстояло расстаться через несколько месяцев, и услышал скулеж.       Ваня испуганно посмотрел на него, пряча что-то в ладонях.       - Вань, ты… - Начал Валя и осекся, увидев в больших руках трясущегося и грязного щенка неопределенно-серого цвета.       - С-с ума сошел?! – Прошипел Пирогов. – Выкинь его сейчас же!       - Валь, не могу, - в голосе Вани звенели слезы. – Ты бы его видел… Он прямо в сугробе… Он бы околел. Он так голоден…       - У нас же только овсянка вчерашняя до следующей стипендии осталась. – Валя стащил с головы шапку и плюхнулся на жалобно скрипнувшую кровать. – И он наверняка больной! Лишаем опоясывающим тут всех заразишь, и вшами, и блохами!       - Валик, ну пожалуйста…       - Тьфу! Чтоб вас всех…       Ваня, уже научившийся отличать настоящие ругательства Вали от напускных, просиял и, посадив щенка себе на плечо, пошел мыть руки.       - Я его уже почистил! Он не блохастый даже!       - Охренеть счастье, - пробурчал Валя, доставая из крохотного, еле живого холодильника тарелку с кашей.       Ваня сел за стол и, не успели они оба опомниться, как трясущийся щенок сунул морду в тарелку и двумя движениями длиннющего розового языка слизал всю Валину порцию.       - НЕТ, СЕЛЕЗНЕВ, НУ ЭТО УЖЕ СЛИШКОМ!..       - Валенька, я тебе свою отдам, не кричи только!       

***

      - Как назовешь? – спросил Валя, наблюдая за щенком, смешно сопящим у Вани на подушке.       Тот немного подумал, разглядывая серенькое тельце и мягкие вислые ушки.       - Овсянка!       - Это ж для девочки имя. Если вообще имя.       - Ну и что, - Ваня погладил мягкое ухо пальцем, и Овсянка слабо тявкнул. – А будет мальчик Овсянка у меня. Оленька обрадуется… Ты на дачу после выпуска приедешь?       Валя помялся.       - Да Лена уже со своими познакомить хочет…       Ваня вспыхнул от радости и в порыве чувств стиснул Валю в медвежьем объятии.       - Так это же здорово! Свадьба когда?       - Да погоди ты! – Валя трепыхнулся. – Ребра мне поломаешь, и никакой свадьбы! Разошелся, свадьба ему уже… - Он утер нос, пытаясь скрыть улыбку.       - Так, первенца чтоб Ваней назвали!       - Слышь, ты не охуел часом?..       Щенок снова тявкнул во сне и засучил лапками.       - А девочку… Аней! А? Почти Ваня!       - Да не будет у меня никакой девочки! Я тебе что, бракодел?       - А вот посмотрим!       Два друга в тесной общажной комнате смеялись, не замечая злого стона морозного ветра, от которого обоих отделяло только рассохшееся окно. До конца их юности оставалось еще четыре с половиной месяца.