смотри мне в глаза

      В обычных обстоятельствах Сергей Разумовский не гулял бы без причин по темным улицам окраин Петербурга, однако обстоятельства сейчас были далеки от обыденных, да и причина была поистине важная. Эта причина абсолютно бесшумно выныривает из тени. По лицу невозможно прочесть ни одной живой эмоции, походка же, как всегда, твердая и уверенная. Олег Волков, восставший из мертвых, подходит к Сергею, сжимая кулаки, но останавливается перед ним, будто не решив окончательно, имеет ли смысл драка. И хватит ли простых побоев чтобы передать все его настоящие чувства, несвойственно для мужчины бурлящие в груди. Они захлёстывают с головой и отдаются невероятной силы болью.       Терпит… нет, терпел. Всему однажды приходит конец, и конец терпению наступил ещё раньше, во время роковой партии в шахматы. Разумовский даже не поднимает сразу взгляда, задумавшись над чем-то. Какое-то время стоит, пусто смотря куда-то в грудь Волкова. Под глазами его залегли нездоровые синяки, выделяющиеся на бледной коже, особенно заметные при плохом освещении. Вдобавок к вечеру, рядом гаснет фонарь, прежде поморгав несколько раз, и всё вокруг окутывает полумрак, освещаемый только другим светильником, который был поодаль и лучи слабее добирались до места происходящего действия.       С какого-то балкона на асфальт падает бычок почти докуренной сигареты. Сергей никогда не любил курение как факт, не любил и всё. Можно сказать, что на зло, а может, и чтобы пока что не прибить случайно, увы, бывшего близким, человека, Олег занимает руки выуженной из кармана кожаной куртки тонкой сигаретой и демонстративно подпаливает её, вдыхая ядовитый, ненавистный Разумовскому дым. Последний наконец приходит в себя, фыркает и отходит к дому, опираясь спиной о его кирпичную стену. Руки складывает на груди, глядит куда угодно, только не на Волкова. И молчит. Впервые, кажется, за всю жизнь не знает, что сказать. Но всё же говорит. Начинает диалог, стараясь надеть маску безразличия, понимая, что Волков видит его насквозь. Не поверит ни в одну ложь, выведет на чистую воду, просто посмотрев в синие глаза.       — Олег, — конечно, помнит, как его зовут. Разве возможно забыть? Голос же Сергея звучит отстраненно, но нотки беспокойства просачиваются всё равно. От усталости и кошмаров, которые мешают выспаться, контролировать себя становится тяжелее. Это не играет на руку, однако изменить ничего в данный момент нереально. — Ты оставил записку. Зачем вся эта мишура? Мог просто прийти.       Конечно. Так и мог бы. Интересно, как бы это выглядело? Наверное, Разумовский подумал бы сразу, что это очередное видение, и Олег убьет его, как делал тысячи и тысячи раз до этого. Убьет за дело, убьет согласного с приговором смертника. Подумал бы, что всё ненастоящее, и смысла тогда бы не было. Сомневаться же в реальности стоящего перед ним мужчины не приходилось. Ведь, для начала, Сергей всё ещё жив. Жив и ждёт непонятно чего. Слов? Что обычно говорят в таких ситуациях?       — Просто прийти, — протягивает Олег несколько охрипшим голосом, выдыхая клубы сероватого дыма, будто бы смакуя слова на вкус. Звучит угрожающе, так как интонация чересчур спокойная. Как штиль перед самой, что ни на есть разрушительной бурей. В данном сравнение мужчина — это океан. Стихия. Разрушительная и опасная, ненадолго затихла прежде чем взвиться разъяренным вихрем. — Может, для начала хотя бы посмотришь на меня?       «Посмотришь, чтобы увидеть, что со мной стало. Что ты со мной сделал, ” — с некоторой горечью разбитых надежд и ожиданий думает Волков. Хотя в общем то не горевал. Уже нет. Остались лишь гнев и ненависть. Кристально чистая, непреодолимая ненависть. Её ничем подавить уже не выйдет, и даже если Разумовский вдруг решит раскаяться… будет ли в этом даже капля смысла?       — Иди к чёрту, — выплевывает Сергей, не желая выполнять эту просьбу, больше похожую на приказ. Не хочет, пусть и понимает, что лучше было бы послушаться сейчас. Гордость не позволяет, хотя какая в этом деле может остаться гордость. Можно ли гордиться тем, что ты потерял единственное, что держало тебя над пропастью. Риторический вопрос.       Олег злится. Злится на такой ответ, на нежелание признавать очевидное. Мгновение, и мужчина буквально нависает над Разумовским, несмотря на то, что они примерно одного роста.       — Уже был там, — практически шипит на ухо Сергею Волков, намного более явно проявляя накопившуюся злость. — А теперь посмотри на меня.       Он хочет, чтобы тот осознал, что с ним стало. Что с ним сотворило предательство того, от кого ожидал этого в последнюю очередь. По меньшей мере верил в то, что не предадут. Делал всё, что скажут. Хотел помочь. Жаль, что уже не хочет. Собственно, ничего уже не хочет. Только лишь отомстить, так же сломать того, кто сделал тоже самое с ним.       Сергей пытается отойти в сторону, но Олег ставит поперек свою руку. Тогда он ловко проныривает под ней, оказываясь спиной к мужчине, который просто позволил произвести этот маневр. Чтобы дать самому себе пару секунд остыть. Ещё не время, ещё не услышал он того, что хотел. Возможно, Разумовский боится взглянуть в лицо каким-то своим личным страхам. Или боится увидеть в глазах Волкова, который флегматично тушит сигарету ногой, нечто необратимое. Не показывает на лице и ни за что не скажет вслух, ведь сам отлично осознает свою вину.       — Предатель.       Одно слово, одно небольшое слово из девяти букв, как ножом по сердцу Сергея — столько всего было вложено в это слово. Напряжение практически физически ощутимо в воздухе вокруг. Резко поворачивается и смотрит прямо на Олега, натыкаясь на лёд, сквозящий в его глазах. И замирает. Раньше он тоже не был особо эмоционален, но есть различие между простым сдерживанием лишних эмоций и пробирающим до глубины души холодом, за которым скрывается одна только ненависть. И разницу эту Разумовский понимал слишком хорошо. На самом деле думал, что лучше бы не понимал.       — Что ты хочешь услышать? — звучит немного сдавленно, не так, как хотелось бы. Сергей сглатывает и на губах невесть от чего возникает улыбка. Какая-то странная, неправильная.       Любой бы напрягся, увидев подобное выражение лица, однако не Волков, которого это только сильнее раздражает. Как и весь Разумовский. От кончиков волос и до самых незаметных интонаций в голосе. Отвратительное ощущение — испытывать нечто настолько негативное к тому, кто когда-то был кем-то важным. А особенно отвратительно с волнами накатывающей злобой, как этот кто-то ни с того ни с сего начинает смеяться непонятно над чем. Сам собой опускается факт истеричности этого смеха. Больной истеричности, которую страшно услышать от любого человека вживую. Олег не вслушивался, не хотел и пытаться понять, что таится за данным приступом. Потому что не видел в этом смысла, кроме как очередной издевки. Это стало, вероятно, тем, что уже второй раз взаправду сильно взбесило. Он хватает Сергея за ворот куртки, от силы, по сути, бьет его о стену, прижимая к ней.       — Что смешного? — процеживает Волков, усилием воли сохраняя последние капли самообладания.       Разумовский не сопротивляется, хоть оба знают, что он может. Частично и потому, что, скорее подсознательно, считает, что заслужил всё, ощущаемое Олегом по отношению к нему. Вместо этого, только на пару мгновений поперхнувшись выбитым из легких внушительным ударом воздухом, продолжает смеяться. Уже, правда, смехом это нечто, граничащее с истерикой, можно было назвать только с натяжкой.       — Я повторяю — что, чёрт тебя побери, смешного?!       — Ты, — только и говорит Сергей, приостановив практически неконтролируемый приступ, с ухмылкой смело, с вызовом смотря Волкову в глаза, так и говоря: «Ну, ударь меня. Ты хочешь этого, я же вижу.» Забавным нашел тот факт, что от него хотят услышать то, что ничего не изменит.       Олег, хоть и подозревал, однако настолько прямого ответа не ожидал. На лице была уже не скрываемая злость. «Этот ублюдок позволил себе сейчас смеяться надо мной.» Он застыл, чуть сильнее нахмурившись и осознав кое-что, стоило на пару секунд вглядеться во взгляд Разумовского. Отпускает, а тот сползает по стене, оставаясь сидеть на холодной земле. Сергей откидывает голову и смотрит в небо, затянутое тучами. Издает ещё пару смешков.       — Почему? — эхом короткий вопрос отдается в сознании Волкова. Он готов на него ответить. Ответить, и уйти, в этот раз навсегда.       — Я бы мог убить тебя. Ты заслужил, — начинает Олег. В голосе сквозит презрение и желчь. Произносит всё, что на уме. — Заслужил самую мучительную смерть из всех возможных. Но… Знаешь, что я подумал? Лучшим наказаниям для такой мрази, как ты, будет остаться в живых с полным пониманием содеянного. Гнить изнутри каждый день, до самого конца.       Пока не уходит, свысока во всех смыслах глядит на Сергея. Ждет, скажет ли он хоть что-нибудь на эту небольшую речь.       — Прости, — раздается в тишине.       Прощения Разумовский не получит. Не заслужил получить. Не от Олега. Какой смысл в слове «прости», когда он своими руками разрушил всё, что можно разрушить? И всё, что осталось — сидеть в полном одиночестве среди развалин, разглядывая рассыпающиеся в прах кусочки прошлого.       — Прощай, — больше нет ни злости, ни ненависти. Месть, самая изощренная и жестокая из всех возможных осуществлена. Волков уходит, вскоре скрываясь за углом, оставляя Сергея одного.       А он сидит какое-то время не шевелясь. Шаги стихли вдалеке, но вставать нет никаких сил. Разумовский закрывает лицо руками. Слез нет, нет уже ничего. Разбитый, пустой и ничтожный для самого себя. В глазах его Олег увидел то, что ему было нужно. Сплошную боль, которую не выходило никак скрыть. Боль и ненависть, но к самому себе. Хоть где-то они сошлись во мнениях.       Всё, что осталось в голове Сергея это одна единственная мысль. Желание или мечта, как угодно.       Чтобы Олег всё-таки убил его, как в одном из кошмаров.