они оба умирали

      Антон ревнует. Чертовски ревнует. А Арсу будто нравится специально расхвалить гостей, чуть ли не флиртуя с каждым.       Антон мог смириться с тем, что к девочкам: Ире и Регине, — это было чисто из-за его джентльменских замашек и желания лишний раз побыть графом на глазах у всех. Шаст жутко ревновал и тогда, да держал себя в руках.       Но когда Арсений начал расхваливать Ивана Абрамова, Антон просто не выдерживает — бессовестно сверлит голубые глаза напротив, надеясь хоть так угомонить пыл Попова, но тот, кажется, не замечает или умело делает вид, что ничего не видит. Шаста это бесит еще сильнее. Он до боли стискивает зубы.       Это видят все.       Кроме виновника, который продолжает льстить гостю.       — Я подумал, ну вот это —гениальный КВНщик, протянутая рука показывает на Ваню.       Некогда ласковый голос сейчас бьёт по ушам. Казалось, Антон меняется за секунду: губы сжимаются в тонкую полоску, безучастный взгляд выжигает точку на лбу Арсения. Когда-то эти слова были адресованы только Шасту и никому более. А сейчас... Арсений так просто распыляется ими кому-то, чтобы что? Чтобы угодить? Бред.       Антон, как обычно, понятия не имеет, что происходит с Поповым. Этот граф скрытный не только на камеру, но и везде. Даже с близкими людьми. Только и умеет загадывать шарады, которые понимает он сам, а остальным — фиг на блюдце. И общается он только с собой и, возможно, со своими „друзьями”, в число которых входит нуль человек. Поэтому понять, что происходит с Арсом, невозможно.       Шаст берёт себя в руки и подхватывает поток смеха вместе со всеми. Однако натянутая, по-свойски кошачья улыбка не значит, что он всё отпустил. Жгучая обида и ревность засели глубоко, каждый раз вырываясь в виде раздражения то на Серёжу, который сегодня чрезвычайно тупил, то на Диму, который отмахивался от него, не слушая подсказки. Словно его специально игнорируют.       Антон нервно стучит ногой по полу.       Все съёмки проходят, словно в тумане. Большую часть времени он смотрит на Арса, пытаясь понять ответ или вопрос. Иногда получается. Но иногда он настолько сильно погружается в себя, что не в силах вынырнуть из мыслей и сконцентрироваться на игре, молчит, сжимая губы в тонкую кривую полоску. Сегодня он чрезмерно активен, раздражён и возбуждён, а все мысли собраны вокруг одного человека, сидящего напротив.       — Да это искусственная интрига, я знаю Серё..       — Подождите! Давайте по очереди дойдём. — Арсений бестактно перебивает Шаста, маша руками и улыбаясь, как невинный ребенок. Либо он сегодня решил испытать терпение Антона, либо он где-то ударился. Других объяснений у каланчи нет.       Неловкая усмешка играет на лице Антона, но и та пропадает в тот момент, когда Матвиенко переворачивает карточку. Парень, не в силах боле держать эмоции в себе, ругается, пока остальные смеются над глупой ошибкой.       — Ты ёбанная деревяшка, Серёж, это просто..       Армянин тоже перебивает его, пытаясь оправдаться. Ощущение, будто все сегодня хотят вывести Антона из себя. В этом мире, в этой комнате и перед камерами находится только он и выливающееся через края бокала раздражение.       — Ответ? Красный, Серёж, красный! — Шаст наклоняется вперёд, опираясь руками на стол, приближаясь к противоположному краю. Внешне злится на Матвиенко, а внутренне... Внутренне он хочет, чтобы Арс сам понял, что задел своими словами его. Но Попов до сих пор упорно пропускает мимо, в целом, всё существование Антона. Он сглатывает и кивает сам себе, продолжая оскорблённо-униженно смотреть на графа, который в своём репертуаре пытается приободрить Сергея.       Антон чувствует себя ненужным.       Антон чувствует себя брошенным.       И Антон не понимает, почему Арсений так себя ведёт.       — ... Я думаю, ну, два из четырёх говорят: „Шарль”. — Попов обводит всех руками, поочередно задерживаясь на каждом. — Ты мне не скажешь ничего, Шаст на меня не смотрит.       От такой наглости у Антона перебивает дыхание, он удивлённо вскидывает брови, наконец-то, устанавливая зрительный контакт с Арсом. Значит „не смотрит”? Клевета! Да он весь выпуск не отводил от него глаз, пытаясь заглянуть в душу.       Раз уж Арсений затеял эту игру, то Антон так просто не сдастся.       — Что там у тебя? — он элегантным движением поправляет чёлку, хоть и адресует вопрос Шасту, но смотрит куда-то в стену, позади него.       — Что? Я говорю, увидел ожесточенную, ну, я бы даже сказал беспощадную игру на том фланге. — В каком смысле и про какую игру он говорил, известно только богу. Антон тоже не глядит на Попова, смотрит на стол, на остальных, на съёмочную группу, но не на него. Сам первый начал. — Потом, когда Ваня повернулся ко мне, у нас вообще ничего не получилось. — Он улыбается, активно жестикулируя руками. — Но.. он начал на меня плевать, но я повернулся, и в этот момент Арс говорит: „Шар”. Я поворачиваюсь к Ване и спрашиваю: „Шар?”. Он говорит: „Шарик!”       Арсений смеётся, но даже будь с закрытыми ушами, Антон узнает — фальшивый. В принципе, никому нет разницы, ведь Арс всегда умело и по-актёрски обыгрывал все ситуации: и на сцене, и в жизни. Шаст поднимает взгляд, пока граф отворачивается, и слабо улыбается, переворачивая свою карточку.       — Ну я написал шарик!       — Ну и что ты его не разносишь? — Арсений поворачивается к Диме, и в его глазах уже нет ни капли смеха, которым он заливался буквально секунду назад. — На какой вопрос ответ может быть „шарик”? — Серёжа на фоне поддакивает и возмущается, видимо, ещё обиженный за „ёбанную деревяшку”.       Это кажется нестерпимым, но Антон должен как-то это стерпеть.       — Ну, что-то про собаку... Я откуда знаю... — Отчего-то голос стал совсем тихим и Шаст ошеломлённо смотрит то на Арса, то на Серёжу, не зная, как оправдаться. В конце концов они все облажались, но сейчас Арсений замечает только ошибку Антона, забывая о том, что сам написал „Шарль Перро”, подсказывая всем остальным свой, между прочим, такой же неправильный ответ.       — Маленький шар? Ну, вот, маленький шар там написано? — Попов говорит это с таким напором, что даже Димка опешил, что уж говорить про Антона, который проглотил в удивлении язык.       — Ну там и не Шарль... — Каланча поправляет чёлку и неловко косится на Позова, пытаясь найти в нём поддержку.       — Я вообще в ахере, пацаны, ну, я не знаю, я один играю. — Дима улыбается и кидает лёгкий взгляд на Антона, вытягивая напряжённую ситуацию на себя.       — Всмысле ты один играешь? — Антон смеётся, как и вся креативная группа на фоне. — Пиздец ты игрок, просто.. просто у тебя лицо самого вовлечённого игрока! — Он уже забывает, что где-то там, слева, сидит Арс, который весь выпуск пускает гром и молнии.       В итоге даже Поз от него отмахивается, уже под конец игры, во время обсуждения шестого вопроса. Плюс один к нарастающей злости. В нем бурлит напряжение, вроде того что порой не давало ему адекватно воспринимать ситуацию. Что-то типо азарта, но гораздо глубже, гораздо сложнее. Ох, жалко того, кто попадется у него на пути — Антон же разнесет в пух и прах. И вот, ему наконец показалось, что хотя бы Дима его поддерживает в этой „немой” войне с Арсом. Видимо, ошибочно.       Антон даже ему не нужен.       — Поз, смотри, а когда я к тебе поворачиваюсь и начинаю что-то тебе говорить, почему ты говоришь на меня: „да, похуй”?       — Сейчас объясню.       — Ну, почему?! — Антон чувствует, что с секунды на секунду голос предательски сорвётся. И не дай бог кому-то это увидеть.       — Ну потому что, я понимаю, что заканчивается время, ты поворачиваешься, а я, — Поз обводит руками стол, — из всего, что происходит, вижу только... — Мужчина стучит по столу, повторяя жесты, которые ему показывали.       — Ну...       — Ну я ж вообще далеко. — Это даже не походит на самую тупую отмазку. Хуже только „у меня собака домашнее задание съела”, честное слово. Зелёные глаза тускнеют от обиды.       Антон чувствует, что скоро вскипит как чайник.       — Ну, я ж тебе показываю, — руки дрожат и не знают куда податься, — ну, я ж к тебе повернулся, ебать, не время спросить! Ну, стоит, я тебе показываю... — Браслеты звенят от активной жестикуляции.       Если бы в разговор не вмешался Ваня, Антон не был готов поклясться, что обошлось бы без рукоприкладства. Этот чёртов день выжимает последние соки.       — Подожди, а в чём отличие сацебели от ткемали?       — Потому что ткемали делается из кислых слив! — Арсений машет карточкой, словно ему жарко. Вправду градус в помещении зашкаливает, но скорее напряжения, чем жары. А может, Антон уже кипит, и у него из ушей вырывается пар. Однако никто не слышит противный писк. Или не хочет слышать.       Шаст поднимает взгляд на Арса.       Арсений смотрит на него. И давно ли?       Шаст не в силах сдержать смех. Немного неловкий, немного странный, немного знакомый.       Арсений тоже улыбается.       В этот момент, который длился вечность по шастуновским меркам, пропало вся злость, все обиды.       Но даже таким моментам суждено заканчиваться.       Антон так резко вынырывает из омута смеха, что у него кружится голова. Вроде он не заказывал билет на американские горки с Арсом, и теперь неизвестно, вытерпит ли он эту эмоциональную пытку.

***

      Тишина такая, что в ушах гудит — или это старый ноутбук пыхтит и старается выжать из себя максимум — Антон не имеет понятия. Съёмки закончились буквально минут десять назад, и он сразу же заперся в гримёрке, втягивая воздух. Холодная стена отрезвляет разум. Вдох. Выдох.       Он спокоен. Спокоен ровно до тех пор, пока не заходит Арс.       К чёрту спокойствие, ему нужны ответы.       Брюнет, кажется, читает все эмоции по одному взгляду и открывает рот, чтобы что-то сказать, но не подобрав слов, смыкает губы. Сейчас он похож на провинившегося подростка, не знающего, как правильно извиниться.       Антон стоит не шевелясь.       — И что это было?       Арсений стыдливо опускает взгляд и молчит. Всего секунда ему понадобилась, чтобы поднять голову и уже в своей манере беззаботно улыбаться, сверкать голубыми глазами, сделать вид, что всё нормально.       — Ты о чём?       — Ты знаешь о чём. — Шаст чеканит каждое слово так грозно, вкладывая в него устрашающий оттенок. Кулаки непроизвольно сжимаются. Попов это видит и сглатывает. Молчит.       — Почему ты со всеми заигрываешь у меня на глазах? А меня игнорируешь, как последнюю шавку? Мы в отношениях, а ты будто пытаешься их разрушить, ну, или вывести меня на конфликт. Выбирай, что тебе ближе.       Улыбка спадает с лица Арсения и он мягко подходит к шатену, ластясь всем телом. Жалобно смотрит, обнимает за руку, нежно поглаживая, заглядывает в глаза, убирает светлую чёлку с лица, вдыхая родной запах. Он всегда пах сигаретами и приятным одеколоном. Что-то вроде лайма и мяты. Свежесть и дым. Ахуенно приятное сочетание.       — Прости, не стоило этого делать, я знаю, что ты у меня ревнивый, но всё хорошо.— Попов улыбается и мягко целует его в щёку, на что не получает никакой реакции, только напряжённые мышцы, будто его в любой момент ударят или хорошенько приложат об стол. В небольшой каморке царит и главенствует пассивная агрессия.       — Тогда чё ты всем гостям лижешь, раз уж знаешь, что „я у тебя ревнивый”?       От такой формулировки голубые глаза округляются. Становятся похожи на озёра негодования.       — Что?..       — Что слышал! Мне твои пустые извинения не нужны! Мне нужны от-ве-ты. — Антон поворачивает голову и противно скрипит.       Арсений проглатывает язык и отшатывается.       — Отвечай! — Его крик эхом отдаётся от стен. Гнев мгновенно овладевает Антоном. У него это своего рода двоичный код. Он не умеет сердиться слегка. Либо ничего, либо всеобъемлющая ярость.       Арс не знал, что сказать. Не понимал, что на него нашло. Просто в последнее время они так мало времени проводили вместе, да и Шаст крутился то на работе, то с девушками по работе. Попов просто хотел заставить его немного поревновать, но, видимо, перегнул палку. Немного.       Пиздец, как сильно.       Один выпуск с Ирой немного затянулся...       — Ты грубо выразился. Я просто ухаживал. — Мерзко-спокойно сказал Арсений. Ежи скорее полетят, чем он признает вину после такого. Попов действительно хотел извиниться и признать поражение в этой игре, хотел поскорее поцеловать и забыть обо всём. Ему же тоже было больно, когда Шастун улыбался всяким фифам, хваля их внешний вид. Ему же тоже было больно, когда Антон избегал его на съёмочной площадке, ссылаясь на тяжёлый график.       Антон резко мотнул головой в сторону, словно ему отвесили пощёчину. Так и было, но не физически. Сердце заколотилось бешено, а на висках выступали вены, с такой силой он сжал челюсть. Выглядел устрашающе. Очень. Арсений, кажется, видел его таким впервые.       — Что ты, блядь, только что сказал? „Ухаживал”? Давай я тоже поухаживаю за всеми сучками в подворотне.       — Перестань..       Арсений сделал шаг назад, бегая глазами по гримёрке. От такого напора дыхание перехватило, а руки мелко задрожали. Он не хотел, чтобы всё вышло так.       — Перестать? Да я только начал! Ты решил, что просто так убежишь от проблем? Что у тебя вообще в голове творится?! Из тебя слова клещами не вытянешь, молчишь, как партизан, зато творишь всякую хуйню!       Шаст смотрит прямо, подходит ближе, тяжело дышит, сжимает кулаки до побеления костяшек, сипит от накопившихся эмоций.       — Замолчи! Где здесь моя вина? Если и так, то мы оба виноваты! „Лизать” всяким „сучкам” начал ты.       У Арсения тоже есть коготки. Есть свой характер, свои принципы. Леди не начинают драку, они её заканчивают. В этом смысле, Арс — самая настоящая леди.       — Ты дурак, что ли? Хуйню-то не говори, — рыкнул Антон.       — А что? Неприятно?       — Конечно, приятно! Я же мазохист, чтоб об меня все ноги вытирали. Арс, бесишь. Всем бесишь. Ты заебал своими интригами. Почему нельзя просто поговорить? Рассказать? Но нет же! — Шаст кричит очень громко, на секунду создаётся впечатление, что за дверью все стоят и подслушивают за „спектаклем”. И никто не хочет, встрять в это. На секунду висит такая тишина, что хочется умереть от отчаяния.       — Тош, прекрати... — Арсений мотает головой, не хотя это слушать. Правду всегда больно слышать, особенно в таком виде и контексте.       Антон наступал вперёд, загоняя брюнета в тупик. Нависал сверху всем телом, но не закрывал путь отступления, словно хотел, чтобы он ушёл. Шаст сипел, как разъярённый бык.       — Лучше бы мы вообще не начинали эти отношения! Больно только. От тебя больно! — Шатен секунду молчит и добавляет намного тише, но различимо: — Лучше бы ты вообще умер, всем бы легче стало.       Брюнета бросает в дикую дрожь. Теперь трясутся не только руки. Всё тело. Поднимает взгляд. Поджатые губы и гневное лицо Шастуна Арсений помнит прекрасно и навряд ли забудет вообще, потому что искры в глазах сжигают всё вокруг и заставляют сжиматься в комочек и вздрагивать от каждого перелива голоса. Они смотрят друг на друга. Молчат пару секунд. Арс открыл рот, на миг теряясь даже. Кто-то невидимый дал ему под дых. В уголках голубых глаз скапливаются слёзы, но Попов легко вытирает их рукавом.       — Я тебя услышал.       Арсений бесшумно выходит из комнаты и только в туалете даёт волю эмоциям.       Антон остаётся один с грузом мыслей.

***

      Брюнет залетает в служебный туалет с такой скоростью, что задевает несколько людей и предметов. Что-то даже разбилось. Кто-то даже упал. Сердце колотится от гнева, глаза на мокром месте. Дыхание переперло. Воздуха катастрофически не хватает. По щекам катятся слёзы. Падают и разбиваются о раковину. Он словно бы оказался на погосте. Навсегда. Навсегда. Навсегда… Неужели это так на самом деле? Неужели ему пожелали смерти? Отвернувшись от мыслей, он поднимает голову, силясь увидеть свое отражение. На глянцевой поверхности он видит только ошибку, которой нет места в этом мире, которая никому не нужна.       Ошибка.       Ошибка.       Ошибка.       „Лучше бы ты умер...” — раздается в ушах голос Антона. Как будто голос ангела, стучащего в закрытую дверь. Смотрящего на покойника. Которого кто-то оплакивает. Арсений оплакивает сам себя, как последняя жалкая шалава. Ему в этой жизни никогда и никто подобное не говорил, особенно кто-то дорогой.       Несмотря на это, он чувствует неподдельную вину. Сам нарвался — сам получил. Всё равно слишком больно, слишком нестерпимо.       Он плачет непривычно долго, пока внутри ничего не остаётся, кроме чернеющей пустоты. Приводит себя в порядок. Умывается.       Арсений всегда понимал — долго не протянут. Сложно как-то в России, нервно, натянуто, особенно медийным личностям. Они оба ошиблись, когда решили попробовать.       Ошибка — это Арсений, который позволил Шасту заглянуть в сердце.       Арсений не дышит. Не хочет. Предложение Шастуна умереть показалось вполне заманчивым, но он тут же отбросил эту идею в сторону. Всё-таки есть обязательства перед семьёй, друзьями, фанатами. Перед собой.       Никто не говорил, что жизнь — простая штука, но чертовски больная.       Попов не какая-то там сопливая школьница, но видит в зеркале именно это.       Это неправильно.       Так не должно быть.       Почему слова, брошенные в порыве гнева так сильно ранят? Наверное потому, что это правда, которую никто не осиливался сказать раньше. Без Арсения всем действительно будет легче и проще.       Ненужный.       Брошенный.       Жалкий.       Брюнет выходит поздно, когда в павильоне уже никого практически нет. Он знает, у Шаста ещё есть дела, он ведь занятой. В отличие от Попова, который никому не нужён.

***

      Длинный гудок прерывают полнейшую тишину на улице. Сердце замирает в ожидании, что вот-вот ответят, возьмут трубку, они поговорят и всё наладится. Антон перестарался.       Когда звук прекращаются, на дисплее высвечивается надпись „абонент занят”.       Сбросил, сука.       Шатен моргает пару раз, чувствуя себя полнейшим ничтожеством. Шаст проклинает свою вспыльчивость. Было бы намного проще, если б кто-нибудь подарил ему мозги или подарочный сертификат на мастер-класс по сдерживанию агрессии. Но Арсений сводил с ума — это факт.       Молчит. Улыбается. Играет по собственным правилам. Просит прощения.       Всё это становится непорочным циклом.       Антону захотелось остановить Попова и напомнить себе, что не всё в этой жизни решается ссорами.       Антон облажался.       Уже прошло часа три или около того. Шаст отделил от себя гнев, заставив его жить собственной жизнью, и единственное, что сейчас хотел шатен — извиниться. Почувствовать родные прикосновения, уловить приятный одеколон, посмотреть в ледяные глаза.       На данный момент невозможно.       Антон перекатывает фразы во рту, ища правильную формулировку, слушает длинные гудки, которые, кажется, длятся вечность, пока звонок сам не сбрасывается.       Заблокирован.       Чёрт.       Звонить дальше бессмысленно, всё равно ничего не добьётся, а ближайшая удобная встреча на съёмках только через три дня. У Антона возникло странное, неприятное подозрение, что теперь не будет, как раньше. Как будто сегодняшний разговор был последним внерабочее время, когда они были собой, а не образами личностей с экрана. Что-то повторялось.       Знакомый голос позвал со спины.       Антон обернулся.

***

      — Придурок, — шипит Арсений и сбрасывает вызов, недолго думая, блокируя номер Шаста. Он неожиданно слишком круто выруливает и думает, что садится за руль — было не самой блестящей идеей.       Безусловно он злится, но не на Антона, а на себя. Поверил и обжёгся. Ничему его жизнь не учит.       Ему было больно. Морально. До черных точек перед глазами. До звона в ушах. До посинения губ.       Голова разрывается от гнетущих мыслей. Казалось бы, прошло достаточно времени, чтобы отпустить ситуацию. Его накрывало с головой, топило в омуте эмоций. Что самое страшное — внутри было пусто. Осталось только бренная оболочка агрессии.       Брюнет с силой вдалбливает ладонь в кнопку сигнала, и противный звук разносится по всей дороге. Какой-то крутой, дорогущий, чёрный джип впереди слишком медленно едет, занимая сразу две полосы. Мотор взревел с новой силой. Арсений рычит и круто выруливает, заезжает на встречку и обгоняет машину, победно улыбаясь то ли себе, то ли водителю позади в зеркальце заднего вида.       Стоило запретить законом садится за руль в состоянии злости.       Агрессия съедает изнутри и отправляет мозг хуже алкоголя. Большинство аварий происходит не по пьянке, а по неконтролируемым эмоциям, которые захлёстывают с головой, заставляя нарушать.       Красный свет заставляет остановиться.       В душе Арсения было ничего. Великолепное ничего... и снова ничего.       Но...       Что-то пошло не так.       Рядом слева тормозит тот самый джип, которого минуты две назад обогнал Арсений. Пассажирское окно спереди опускается, позволяя рассмотреть лицо, наполовину зашторенное солнечными очками, грубое, перекошенное от злости, как у Антона, парой часов назад. Попов тяжело вздыхает.       — Эй, гондон, думаешь тебе всё дозволено? — Грубый совсем мальчишеский голос заставляет повернуть голову. Даже интонацией похож на Шаста, в привычной только ему манере, кривится и бесится. Судьба решила устроить проверку на стрессоустойчивость или неудачно пошутила?       — Эй, ты глухой что ли? Отвечай! — Молодое лицо высовывается через проём, почти вплотную, полностью приблизиться мешают только машины.       „Лучше бы ты умер...”       Арсения забрасывает в океан воспоминаний и он резко округляет глаза, когда видит перед собой лицо, не Антона, а какого-то мажора. Жалко, что в реальной жизни невозможно заблокировать. Чёртов Антон даже здесь преследует его, а сознание, походу, специально подкидывает странные галлюны.       — А ты, сосунок, подумал, что можешь мне указывать? — Брюнет с вызовом щурится и сжимает руль с такой силой, что ногти впиваются в кожаный чехол. Неизвестный недолго молчит, будто прикусил язык, но хрипит так, словно вот-вот закипит или взорвётся от ярости.       — Сукин сын... никто не смеет мне грубить, понял? — Парень рычит и садится обратно, наклоняясь за чем-то.       Чёрный джип срывается с места, скрипя колёсами, как только на светофоре загорается зелёный. Арс хмурится, готовый сам поехать дальше, но не успевает проехать и метра. Слышит оглушительный выстрел и звук разбитого лобового стекла.       На руки осыпались осколки.       Левое плечо скрутило такой адской болью, что руль выпадает из рук, с бешеной скоростью крутясь в разные стороны. Раздался визг. Трудно было сказать, что это — крики людей или остановка сердца.       „Он чувствует — умрёт, это будет больно...”

***

      В эту ночь Антону снится, что Арсений уходит.       Навсегда.       Шатен судорожно глотает воздух и открывает глаза. Проснулся от кошмара, но не так, как это обычно бывает в фильмах: главный герой сгибается пополам, резко садится на кровать, хватается за голову. Нет. Антон просто проснулся, чувствуя на губах неприятное металлическое послевкусие ото сна.       В гостиной у Кузнецовой уютно. Девушка любезно пригласила его на ночёвку, когда услышала громкие разборки и ссору. Ира — хорошая подруга. До знакомства с Арсением Антон даже думал попробовать начать отношения с ней. Она милая, умная, добрая. Но это всё не то. Ира просто друг. Да и оказалось, Шаст тоже ее не привлекал в романтическом плане.       Антон смотрит на электронные часы. Десять минут второго. Шатен на ощупь ищет среди вещей на тумбочке свой телефон и ужасается увиденному. Столько пропущенных звонков и сообщений он получал разве что в классе десятом, когда сбегал новью на вечеринку, в тайне от мамы.       Сережа звонил редко. Они и общались-то всегда в общих чатах, иногда обсуждая что-то в личке.       Поэтому пятнадцать неотвеченных вызовов от Матвиенко настораживают. В час ночи.       — Алло.. — начинает было Антон, когда трубку на том конце поднимают, но его грубо перебивают.       — Шаст, ебанный ты дурак, когда научишься включать звук? — Взволнованный голос армянина заставляет шатена поседеть на несколько лет вперёд.       Он, кажется, поставил телефон на беззвучный, чтобы не мучать себя лишний раз мыслями о Попове.       — Серёж, ты время видел? Что случилось?       Напряжённое молчание мысленно возвращает Антона к мысли о сегодняшней, вернее сказать, вчерашней ссоре с Арсением. Точно также он чувствовал себя, когда брюнет ушёл со словами: „Я тебя понял”. Например, вот Антон нихуя не понял. И сейчас не понимает.       — Я, между прочим, ещё тут...       — Арсений попал в аварию и сейчас в тяжёлом состоянии, Антон..       Матвиенко говорит это так чётко и сурово, что Шаста корёжит от этих слов, он закусывает губу изнутри, пытаясь не разреветься прямо здесь.       Тишина.       Чёртов Арсений. Бесит до жути. Но Антон его любит, значит можно потерпеть.

***

      Так быстро Антон не бегал никогда. Он врывается в больницу, снося медсестру с ног и сам падает на колени, тяжело дыша. Курить вредно. Шатен слышит со стороны раздражённые ругательства и удивлённые вдохи вперемешку с „молодой человек, будьте аккуратнее”. Ему абсолютно плевать. Его сейчас кондратий схватит от страха.       Шастун поднимается на ноги и даже не оборачивается, поднимаясь со скоростью света поднимаясь по лестнице. Пара лестничных проёмов и он на нужном этаже. Залетает в коридор и видит сгорбившегося мужчину, сидящего на лавке. Матвиенко беззвучно плачет и это можно было понять только по резко вздымающимся плечам и дрожащим рукам, упёртыми в лицо. Видит Оксану, которая сжимает платочек в ладони. Видит Диму, сидящего рядом и успокоившего девушку, которая сдерживается из последних сил, чтобы не завыть. Видит Стаса, стоящего в стороне, там, куда не попадает свет, который уставился в пол, держа в руках кепку.       Сердце пропустило удар.       Или несколько.       Антон только и успевает, что припасть спиной к стене, когда из палаты вывозят на медицинской каталке знакомый силуэт.       Арсений...       Тут нет привычной суеты, которая должна присутствовать в больницах, когда пациент в тяжёлом состоянии. Нет врачей, кричащих на своих помощников за малейшие ошибки. Здесь нет жизни. Есть только запах смерти.       Шатен морщит нос, не в силах пошевелиться. Весь мир замер на секунду, позволяя Антону разглядеть брюнета: глаза закрыты и пушистые ресницы не дрожат, как обычно, это бывает, когда Арс спит; бледная кожа стала светлее на несколько пунктов, а, может, больничное освещение играет злую шутку, слишком ярко подчёркивая каждый синяк, кровоподтёк, царапину...       Но грудь-то должна вздыматься!       Нет.       В глазах потемнело.       Двухметровый парень падает в бессилии на колени, складываясь в четыре раза так, что становится вместимым в небольшой чемоданчик. Антон сжимает свои волосы, пытаясь не закричать. Думает, что судьба слишком жестока обошлась со всеми, пытаясь наказать его за необдуманные слова.       „Лучше бы ты вообще умер, всем бы легче стало.” — Отчего-то стало только больно.       Арсений умер.       Но он умирал с тех пор, как Антон с ним познакомился.       Они оба умирали.