теплые объятия.

Прокопенко, услышав, как его просят дать отгул на пару дней, радостно дал Грому отпуск аж на три недели со словами: «Ну что, Игорек, отдохнуть решил? Или даму сердца наконец нашел?», на что Игорь отмахнулся, мол, квартиру решил разобрать в кои-то веки, а дамы сердца у него нет и не предвидится. Прокопенко лишь хмыкнул, явно не поверив, но отстал с вопросами. Игорь, выезжая по направлению к башне, продумывает, как именно обрадовать любимого: просто прийти и сказать, что у него отпуск, и они смогут проводить больше времени друг с другом, или как-нибудь торжественно об этом объявить, купив подарок Сереже или сделав что-то еще ужасно романтичное и пафосное. «Черт, — думает Игорь, — а как мне предложить Сереже съехаться? Как это люди вообще делают? А если покупать подарок, то какой? Он же миллиардер, все может себе купить, если захочет. Черт, думай, думай, думай». В итоге Гром принимает стратегическое решение: он звонит Юле, наплевав, что время одиннадцать ночи, решив, что она-то побольше знает об отношениях между людьми и у нее точно можно спросить совета. Когда Пчелкина берет трубку, Игорь уже паркуется у магазина цветов, который находится недалеко от башни. Услышав в трубке уставшее «привет, придурок», он отвечает: — Эм, привет, Юль, мне тут твоя помощь нужна. И начинается их получасовой разговор, который оказывается для Игоря настолько сложным, что он даже записывает некоторые фразы, которые можно сказать Разумовскому, на бумажке, чтоб уж точно не забыть. Когда часы пробивают половину двенадцатого, он прощается с Юлей и выходит из магазина с букетом, состоящим из белых хризантем и мелких желтых роз. Игорь совершенно не разбирался в цветах, но точно решил, что не хочет ничего розового и красного – уж слишком банально; поэтому его выбор падает на этот букет, который он собирал сам, своими руками, пару раз наткнувшись на противные иголки роз. Аккуратно уложив цветы на соседнее сиденье, он едет дальше, домой, к любимому, параллельно репетируя в голове фразы, которые так старательно записал на смятой бумажке. Подъехав, Игорь устало и не так уж и романтично вваливается в башню, где его приветствует Марго, и поднимается на верхние этажи, где его ждет Сережа, уже проинформированный, что Гром вошел. Зайдя в гостиную, Гром сразу оказывается в чьих-то теплых объятиях, даже не успев ничего толком разглядеть: его сразу же обвили руками, заставив уткнуться в плечо, покрытое мягкой тканью халата и рыжими волосами. Спустя несколько секунд Игорь неловко обнимает в ответ, медленно вдыхая знакомый запах выветрившегося одеколона и вспоминая про цветы, которые он все это время держал в руке. — Сереж, — краснея, как помидор, бормочет Гром, совсем не желая отрываться от чужого плеча, и не зная, что дальше сказать. — Мм? — доносится знакомый мягкий голос через некоторое время, будто Разумовский не хотел перебивать, ожидая продолжения речи, но, не дождавшись, подающий голос. — Я тут это... цветы тебе принес, — тихо-тихо, будто признаваясь в чем-то стыдном, шепчет Игорь. Почти сразу теплые объятья разрываются, и Гром все также неловко приподнимает букет, отводя глаза и ожидая хоть какой-нибудь реакции. — Я не знаю, какие цветы ты любишь, поэтому вот так вот. Сережа удивленно переводит взгляд то на Игоря, то на цветы, будто еще не до конца сообразив, что это, вообще-то, ему принесли. Когда до Разумовского наконец-таки дошло, что цветы надо взять, он так глупо и влюбленно улыбается, что Игорь, изучив взглядом уже все углы, поднимает взгляд и начинает невольно любоваться им. — Боже, Игорь... спасибо тебе, — произносит Сережа, забирая букет и вдыхая запах цветов. — А что у нас за праздник, мм? Я что-то упустил? — Да не, праздника никакого нет, просто решил вот тебя порадовать, — Гром тяжело вздыхает, безуспешно пытаясь вспомнить все те фразы, которые Юля ему диктовала, а Сережа уже смотрит на него серьезно и немного испуганно, будто боясь, что сейчас Игорь скажет что-то страшное. — В общем, я отпуск взял. На три недели. Подумал, может, нам стоит это, вместе пожить? Еще получше друг друга узнать, подумать насчет того, чтобы съехаться, ну, всякое такое... ну и... люблю я тебя, короче говоря, — Гром краснеет еще больше, потому что он-то хотел высказать все романтично, как того заслуживал сам Сергей Разумовский, а получается какая-то белиберда, которую самому слушать тошно. Сережа отходит, чтобы положить цветы на стол, а потом быстро подбегает, как влюбленный подросток, чтобы поспешно ухватить Игоря за руку и потащить того к дивану. А Игорь-то и не сопротивляется. Оказавшись на диване, Сережа залезает к Грому на колени и нежно целует. Игорь крепко обнимает парня, прижимает к себе, чувствует сквозь свою футболку и чужой халат тепло хрупкого тела Разумовского. Отстранившись, Сережа долго смотрит в глаза Игоря, а затем заправляет выбившуюся прядку медных волос за ухо, улыбается и говорит: — Я тоже тебя люблю. И я согласен. Игорь в недоумении приподнимает бровь: — Согласен на что? — На все согласен. Готов и хочу съехаться с тобой, начать полностью вести быт вместе. Готов и хочу узнавать тебя еще ближе. На все готов и согласен. И еще... спасибо за цветы, — Сережа опускает голову, отчего волосы почти полностью закрывают лицо. — Да ладно тебе, это же мело... — Никакие это не мелочи, Игорь! — резко перебивает Разумовский, слегка повысив голос, отчего Гром невольно вздрагивает, а Сережа, все еще сидевший на его коленях, чувствует это. — Прости, я не хотел пугать тебя и повышать голос. Я хотел донести до тебя, что это важно для меня. И нет, важны не сами цветы, а тот факт, что ты что-то сделал, придумал, купил. Сделал для меня. Да даже если ты мне просто бумажки подаришь, я радоваться буду. Я... я-я отвык, — начинает заикаться Сережа, — от-твык от того, что к-кто-то заморачивается, дарит что-то. Обычно все думают, мол, миллиардер, все сам себе купить может. Я-то могу, но когда ты получаешь даже какую-то мелочь в подарок от любимого... это совсем другое. Это перестает быть мелочью. Это сразу обретает огромное значение. Для меня, по крайней мере, — заканчивает он как-то неловко, боясь спугнуть момент. А Игорь мягко касается его подбородка и приподнимает чужую голову, а Сережа, в свою очередь, быстро вытирает рукой слезы, выступившие на глазах. — Прости... что-то я расклеился немного. Вроде мелочь, может, ты прав, а я так реагирую. Извини, пожалуйста. Наверное, мне стоило замолчать и не говорить такую речь огромную, — Разумовский прерывисто вздыхает, — Извини, если помешал или испортил что-то сейчас. — Что ты мог испортить, Сереж? — Я... я не знаю. Вдруг, у тебя планы были, а я своей речью их перебил, не дал тебе высказаться. — Ну, Сереж, — Игорь касается щеки, стирая слезу и чувствуя, как парень прижимается к этой руке. — Тебе совершенно не за что извиняться, ты меня слышишь? Тот лишь кивает, явно не убежденный его словами. Гром нежно обнимает Сережу, а он в ответ утыкается в шею. Игорь не может понять, сколько времени они так просидели, но он чувствует себя абсолютно счастливым, ощущая тяжесть чужого тела, прижимающегося к нему, теплое дыхание, опаляющее шею, и – что является главным – чувствуя полное доверие и расслабленность Сережи, который так боялся и любил объятия одновременно. Боялся, что толкнут, ударят, предадут, но обожал находиться рядом, касаться, обнимать людей, которых он любил. Они оба могут сказать, что эти объятия - самые теплые.