Сладенький

      Ножницы большие, железные — два кольца, два острых лезвия — наточены до блеска. Эмиль видит в них краешек отражения и не может понять, своего или нет: ему же, кажется, не десять лет?       — Хороший мальчик, сладкий мальчик, — воркует нянюшка, цепко держит Эмиля за запястье. — Ах, какой славный тортик у нас получится.       Щёлк! Фаланга указательного пальца падает в миску, катится, как раздавленная вишня, пачкая стенки красным соком. Щёлк! Эмилю немножко больно, но он не может пошевелиться: смотрит на разводы на белом фарфоре, похожие на варенье, считает про себя «раз-два-три». Щёлк-щёлк-щёлк! Падают, падают кусочки плоти, поблескивают рассечёнными косточками; каждый палец — три фаланги, три на десять — сколько будет? Эмиль, кажется, плохо учился в школе: он не может посчитать. Плачет от обиды, а может, от того, что немножко больно, и нянюшка поглаживает его по голове:       — Не плачь, сладенький, не плачь, смотри, какой я тортик для тебя сделала.       Вместо белой фарфоровой миски в алых разводах — тарелка с золочёным узором по краю, а на ней — торт в розовой глазури, в розовом креме: такой цвет получится, если смешать сливки с красным ягодным соком. Сверху, как ломтики клубники, в крем воткнуты обрубки его пальцев, аккуратно выстроены узором, похожим то ли на солнце, то ли на цветочек.       Эмиль мотает головой: он не хочет этот тортик, — но нянюшка ласково шепчет: «Кто у нас сегодня капризуля? Ты же так любишь сладости!», подносит ложку к его губам. Ложка серебристая, блестит ярче, чем ножницы, в ней тоже маленькие искажённые отражения, а на розовом креме — кусочек указательного пальца с неровным обкусанным ногтем, в круглых глянцевых каплях, похожих на красную карамель.       — Кушай, сладенький, кушай!       Эмиль кричит, и кто-то зажимает ему рот.

***

      В палатке сумрачно, душно и тепло — почти жарко. Эмилю хочется пить, и ноет забинтованная рука. Миккель сказал: ему повезло, что пальцы не оторвало. Сигрюн — повезло, что он успел подорвать этого тролля, а то пальцами бы не обошлось.       Лалли убирает ладонь от его губ.       — Ты кричал, — тихо и аккуратно выговаривает шведские слова, наклоняется ближе, чтобы Эмиль мог разобрать еле слышный шёпот. — Шум нельзя.       — Знаю. Спасибо. Разбудил тебя?       Остальные, кажется, спят — это хорошо.       — Нет, — Лалли качает головой — волосы щекочут шею. — Сон плохой? Или больно?       Сейчас рука ноет и слегка чешется, но не сказать, чтобы болит. Разве что он во сне придавил её, неудачно повернувшись, но где тут вертеться, когда они набились в палатку, как селёдки в бочку? А что ему приснилось, Эмиль толком не помнит — и вспоминать не хочет. Щёлк-щёлк-щёлк, красные капли на блестящем металле... Нет, не нужно вспоминать.       — Сон, — вздыхает он. Нашаривает рядом фляжку и делает пару глотков – отфыркивается, поперхнувшись, и Лалли поглаживает его по плечу: не спеши. — Посидишь со мной немного?       — Мр-р.       Хотя судя по тому, как устраивается Лалли — это будет скорее «полежишь». Но какая разница?

май 2020