Wir sind wie radioaktive Isotope

Работая на разрушенной крыше, Тилль, как и другие, сбрасывал в разрушенный реактор все, что попадалось под руку - обломки графита, камни, бетон, кирпич, обломки всяких датчиков, и товарищей, если кого-то сгубит радиация. Одежда едва спасает, противогазы и респираторы нещадно давят на лицо и на шею, очень жарко, есть желание скинуть с себя всю эту тяжёлую амуницию и послать все к черту, но нельзя, безопасность страны и возможно всей планеты сейчас на их плечах, а потому приходится терпеть такие нещадные условия. Лучше всего, пожалуй, устроился человек с часами, который отмерял их работу - одежда у него была более комфортной и более закрытой, он всё-таки более ценен, а вся его работа - это прятаться в тени и отсчитывать секунды работы - больше определенных секунд, а это от 20 и до 45, здесь находится нельзя, человек сразу же схватывает огромное количество всего этого радиоактивного букета - греи, кюри, бэры, зиверты, рентгены... И вообще, радиоактивное фонящее топливо и палящий ультрафиолет - убойная смесь! - Все, закончили! Быстро на выход! - кричит им Герр Оливер, это значит, что их смена подошла к концу, и пока другие рабочие забегали на крышу, Тилль и другие наоборот, уходили, точнее убегали, с нее, им сейчас снимать радиацию, 10 минут перекур, и пока одни пойдут расчищать место для экстренных захоронений, другие побегут или в город, в качестве дозиметристов и тех, кто занимается обработкой. Тилль относится к первым товарищам. А началось все это так. Во время внепланового осмотра станции, в одном из главных отделов была найдена пробоина, говорят, пробоина была довольно большая и опасная. А во время попытки заделать ее, давление газа и водорода спровоцировали мощный взрыв на электростанции. И ладно бы, будь это обычная станция, так нет же, полетела атомная электростанция, из-за чего случился мощный радиоактивный выброс и заражение территории. Людей эвакуировали сразу же, а также заодно пригнали других людей, экспертов по лучевой болезни и облучению, НЗ, спец.технику и всякие средства от радиации, которые не очень-то и помогали. Линдеманн вообще не из этих мест, он так-то радиолог из Лейпцига, но живёт в Берлине, и проверяет продукты на наличие радиоактивных нуклидов. Таких как он вообще сгоняли в обязательном порядке, они всё-таки нужные люди. Его изначально отдали в дозиметристы, а на крышу он упросился сам - во-первых потому, что туда людей не хватает, так что взяли его без лишних вопросов. А вот "товарищи" решили, что радиологу просто мало приключений, ведь у него работа вроде лёгкая, но крайне ответственная, серьезнее, чем у тех, кто на крыше. Его задача - делать точные замеры, а из-за того, что негде записывать, все это надо держать в голове, но замеров слишком много, и из-за большого количества радиации, дозиметр не всегда точно показывает количество изотопов, что становится большой проблемой. В любом случае, Тилль добровольно полез в самое жерло радиоактивного ада, его никто не заставлял. Заходя в опустевший город, Линдеманн чувствует немного тянущую тоску где-то под сердцем - выглядит слишком грустно, и все прекрасно знают, что никто сюда уже не вернётся, а о заселении можно будет начать думать только через 100-200 лет, ведь период полураспада некоторых радиоактивных веществ доходит до миллиардов лет! Шумно выдохнув сквозь противогаз, Тилль и другие люди разошлись в разные места. А работа их проходит так - они направляются в определенную часть города, проверяют его, запоминают замеры, потом нажимают на специальную "рацию", которая у них в кармане - она является звонком для специальной машины, где находится раствор против радиации, и эта машина выезжает на нужное место, попутно обрабатывая все этим самым раствором. Включив счётчик Гейгера, Тилль, и не самый радостный треск, который его сопровождает, пошёл в сторону больницы, детского сада и нескольких магазинов, фонили они меньше всех, но выяснилось что уже после осмотра, однако машину надо было вызывать, что Линдеманн и сделал, а пока машина доедет, он успеет вернуться и отчитаться. Все покрыто этой чёртовой радиацией. Трава, деревья, лес, вода, здания, даже НЗ уже успел пропитаться радиоактивными выбросами, и потому та же тушонка имеет сладковатый привкус. - Ощущение, словно ее кто-то посахарил, - жалуется один из тех, кто был на крыше, это молодой призывник, ему едва исполнилось 20. Слышится смех, негромкий и искренний, а скорее просто соглашающийся, никому сейчас смеяться не хотелось, все были растеряны, ибо все случилось так быстро, что ещё никто толком не успел понять, что же случилось. - Эй, Герр Линдеманн! - окликнул кто-то Тилля, но не призывник - вы же радиолог! Это нормально, что еда сладкая от радиации! Радиолог угукнул и сильнее уткнулся носом в свою тарелку - говорить совершенно не хотелось... ...Но очень хотелось спать. Сон только не шел, не то условия не те, не то слишком сильное переутомление, плюс они спали без специальной одежды, и поэтому, они сильнее облучались, хотя выбора у них особого нет. Попытавшись перевернуться, чтобы никого не задеть, Тилль закрыл глаза и нахмурился, упрямо пытаясь расслабиться, однако ключевое тут слово "пытается" - ничего не получается. Слишком тяжёлый для дыхания воздух, слишком жёсткий пол, а свет фонарей за окном слишком яркий (работы продолжаются и ночью, сейчас снимают грунт, чтобы в последствии провести экстренное захоронение, по планам ещё хотят вырубить лес, прожечь траву и осушить реку), и все это такое раздражающее и мешающее, что бесит. Вот только гнев тут никому не нужен, нужен трезвый и холодный расчет, ведь они все теперь ответственны за ликвидацию техногенной катастрофы и... - Надо будет возводить саркофаг, - слышит Тилль с улицы, у окна тут не хватало добротного куска, потому все и было слышно, а по спине радиолога прошла ледяная дождь. Если саркофаг - значит, все очень плохо. Радиация, радиация, радиация. Везде эта гребаная радиация, Тиллю плохо не только физически, но и от ее упоминания. Они все уже пригоршнями глотают хороший йод, который, в общем-то, немного спасает их щитовидки, но спасает слабо. Тех, кто от радиации начал лысеть, или у кого появились другие серьезные проблемы, уже эвакуировали, остались, как любит шутить генерал, "самые стойкие", но многих это высказывание бесит, ведь остались не стойкие, а ещё пока здоровые, хотя здоровье теперь - спорный момент. Что касаемо саркофага, то его почти возвели, осталось поработать ещё месяц-полтора, и они все разъедутся. Не по домам, каждый к своему набору родственников, как хотелось бы, а по спецбольницам, тайным местам, которые для подобных ситуаций и создавались. Там они просидят до того момента, пока не станут безопасны для общества, и только потом их отпустят. Такое заключение может продолжаться от месяца и вплоть до года, если не ещё больше, все зависит от степени облучения. Но несмотря на это, у Тилля было свое небольшое и очень запретное развлечение - ночью он бегал в город, и на рандоме выбирая дом, шел на самую крышу, с которой просматривал опустевший город. Красиво и грустно, но больше клонит во второе, ведь сюда никто уже не вернётся, а город этот был красивый, и люди там добрые были. Не город, а сказка! Но радиация... Страшная она всё-таки, эта радиация. Вроде даёт людям электричество, но при аварии, место становится непригодным для проживания, и люди прекрасно понимают, что из-за идиотов, которые проворонили сигнал опасности, они уже никогда сюда не вернуться. А ведь они здесь вынуждены оставить все - начиная от незначительных вещей, и заканчивая уже действительно нужными вещами. Больно оставлять, но оставляют, потому что они не глупы, и прекрасно понимают, что их вещи теперь поражены, и что попаданию в другое место не подлежат. Тилль знает, что сильно рискует - не только тем, что может попасться, но ещё сильнее он рискует здоровьем, ведь в городе было много зелени, и она вся впитала в себя всю эту радиацию, хотя от здоровья там уже одно название, они все давно уже сложили его на кон, когда сунулись в этот чертов реактор. "На самом деле, радиация - штука опасная" - вспоминает однажды Тилль, когда возвращается к месту их "общежития", слова преподавателя, который их курировал буквально перед самым выпускным. У этого человека было что-то такое, что сразу же выделяло его среди других - в его глазах была какая-то своя мудрость, которую он не может донести до других, и носит ее, как бремя, как камень на шее. Линдеманн никогда его не любил, они часто грызлись, но хорошие оценки ликвидатору тот ставил всегда, чаще всего за креативность мыслей, а не за реальные и дельные поступки. Был ли согласен Тилль с этим? Ему было тогда все равно, но только сейчас он понимает, что этот мужчина смог заложить в него что-то, что не смог даже отец, и это было сказочное ощущение, Тилль чувствовал себя почти особенном в этой заражённой местности. И это что-то заставляет его развернуться и забежать в первый попавшийся дом, у него случился резкий прилив энергии, хотя это скорее эффект радиации, чем реальный приток сил. Забежал радиолог в первый попавшийся подъезд, и выглядит там все красиво и цивильно, только вот... Пусто. Людей нет. За время их отсутствия, на все осела не только обычная пыль, но и радиоактивная, некоторые вещи, преимущественно железные, успели заржаветь от излучения, они страшно фонят и их трогать не рекомендуют. Но какая всем к черту разница, если они и так уже все облучены? Радиолог краем сознания понимает, что делает подлое дело, когда выламывает двери одной из квартир, но ему жизненно необходимо посмотреть, что осталось после людей, для него это будет глотком свежего воздуха, который он уже так давно не вдыхал. Прошел почти год, саркофаг возведен, а город похоронен, в него больше нельзя вернуться, ибо радиация, а ликвидаторы и другие, кто был в зоне, возвращаются на такие, какие приезжали туда. Истощенные и усталые, с остекленевшими глазами, у многих можно было отчётливо увидеть кости, а кому-то больше не понадобится ночник, ведь они сами все освещают. Все думали о чем-то своем, им было, о чем подумать, и лишь у одного Тилля в голове была навязчивая мысль: "А нас правда похоронят в цинковых гробах?"