caelum et terram

Не было ничего, что существовало бы, что могло бы иметь существование; была только лишь холодная вода, спокойное море, одинокое и тихое. Не существовало ничего.

плавящийся жарким июльским солнцем под истоптанными в кровь ступнями асфальт отдавал запахом жженой резины и гнилью, словно под площадью сотен и тысяч гектар тянулась бесконечность кромешной тьмы, усыпанной горстью иссохшей земли, привычно брошенной при прощании со смертным, отправляющимся на вечную погибель, сопровождаемую глухим стуком о крышку гроба, уходящего на метры вниз, скрывающего выбеленные временем останки прошлой жизни, по-животному оконченной, залитой до краёв багряной кровью, смешанной с последними слезами мольбы. душная мексика не была картинкой, привычно выходящей на экранах черно-белых телевизоров чем-то красочным и шумным, полным жизни и красного бархата, плывущего по воздуху в диком танце страсти под крышами разбросанных по улицам прокуренных пабов. это волновало воображение, заставляло жить мечтами очутиться хотя бы на секунду на путанных улицах, заполненных мексиканской живостью и плывущим реками алкоголем, пачкающим липкостью руки, когда любой прохожий наспех утянет вас в вечер празднования чего-то определённо весёлого, и совершенно неважно, что вы не больше, чем проходящий мимо незнакомец. мексика фантазии горела доброжелательностью и открытостью нравов, и это было главной ошибкой—полагаться на реальность, которой не существует, потому что собственные глаза могли видеть самые тёмные обратные стороны золотой медали. полуразрушенные дома, покосившиеся вдоль узкой улочки, горели неприветливой темнотой, и из разбитых окон иногда показывались перепачканные грязью детские лица, сквозящие неприкрытым недоверием и настороженностью к любому путнику, проходившему мимо. едкий запах тухлятины окутывал каждый метр дороги, заставляя открыто морщиться в попытках перекрыть возможность ужасному запаху забиваться в ноздри; оглянешься—и залитые отходами тропы окружали почти со всех сторон, вызывая приступы никуда не уходящей тошноты, словно ты находишься в эпицентре свалки, нещадно расползающейся по радиусу сотен километров. под крышками покосившихся бараков, прячась от обжигающего солнца, нещадно обугливающего все под площадью своего облучения, прятались местные жители, черные, сливающиеся с обгоревшими частями домов, может, перепачканные копотью и грязью, может, проведшие слишком много времени под палящими лучами, и немигающими взглядами смотрели вслед, словно сканеры водили вдоль тела, пристально изучая. сверкающая подозрительность и отчужденность, присущая каждому человеку по отношению к новоприбывшим в захудалые деревушки окраин, где каждый знаком лицом к лицу друг с другом. их враждебность, скрытая за полами широких шляп и густыми, путанными в косички волосами, жгла гораздо сильнее, чем солнце в самой высокой точке небосклона. джисон знал, на что шёл с самой первой секунды, когда заведующий кафедрой его университета выдвинул сомнительное предложение отправиться в богом забытую деревню в отсталых краях мексики для сбора необходимых материалов об умерших цивилизациях майя; когда никто из всей его группы не поднял руки, кроме него, готового сесть на старый поезд в одиночестве, нагруженный огромным рюкзаком за спиной со всевозможной документацией для отчётности. он был готов ко многим обстоятельствам, которые могли ожидать его в незнакомом краю с совершенно другой культурой, но не к тому, что ему придётся шествовать одному по открытой улице под множеством взглядов, которые, будто заряженное ружье, держали тебя под прицелом, готовые в любой момент спустить курок в незащищенного чужестранца. юные женщины, обмахивающиеся полами своих длинных юбок, заинтересованными взглядами прокладывали ему дорогу вперёд, моргая из под пушистых ресниц, в то время, как мрачные старики, осаждающие их, пускали удушливый дым из обугленных самокруток ему в спину, словно подгоняя вперёд, чтобы он как можно скорее скрылся с их территории. это было чем-то необычным: возможно, совсем немного джисон чувствовал себя главным героем фильмов восьмидестых об известных ковбоях, облученных пристальным вниманием, когда они, ещё никому незнакомые, впервые попадали на новую для них территорию, чтобы в конце поразить всех жителей своей отвагой и жгучей красотой. джисон, конечно, не отличался дикой отважностью, природным обаянием и умопомрачительной красотой, способной влюбить всех в него, невероятно загадочного и разительно отличающегося от живущих здесь людей. напротив, он был щуплым студентом, способным сравниться своей бледностью разве что с пылью, иногда попадающей ему в рот после того, как несколько повозок промчатся мимо, не обращая на него внимание, из-за чего ему приходилось уворачиваться от мощных жеребцов, копытами преследующих его собственные, спрятанные в тонкие кроссовки ноги. никаких танцев жгучей страсти, спрятанной за воздушными тканями летящих юбок, никакой дружелюбной приветливости с картинок телепередач—только удушающе спертый воздух затхлости и настороженная враждебность, окутанная тишиной и хриплым кашлем умирающих больных на холодных матрасах, проглядывающих сквозь щели разрушенных домов. джисону казалось, что это был миром антиутопии, так тщательно, по крупицам собранным на страницах книг, потому что окружающее его казалось действительно нереальным, будто бы он попал в самые отъявленные условия для жизни, может, даже для полного ее отсутствия, потому что впалые щеки местных жителей и проглядывающая сквозь темные слои грязи желтоватость кожи говорили о том, что все здесь держались на последнем волоске здравия, готовые совсем скоро покинуть свои бараки в надежде найти лучшую жизнь за краями земли. измученные, изнеможденные, они смотрели джисону в спину, словно вылепленные скульпторами статуи, и их тяжелое дыхание и быстро бегающие, словно в лихорадке, зрачки были единственным доказательством того, что они являлись живым декором этой обветшалой деревни, спрятанной от развитой цивилизации на сотни километров. взмокшая от пота бумага с адресом дома, в котором ему придется находиться ближайшие два месяца, уже теряла свою структуру, несколько букв казались почти нечитаемыми, и джисон был благодарен всем высшим существам за то, что его место пребывания располагалось в конце самой смотровой улицы, к которому он неумолимо приближался, окруженный вниманием жителей, которые и не думали заняться своими делами до тех пор, пока он не скроется за массивными воротами темного забора, скрывающего небольшой двухэтажный дом, соединенный с приходской церковью, бросающей мрачную тень на разбитые временем бараки. какой-то старик, промывающий еще не сильно гниющие фрукты в небольшом родниковом ключе, расположенном у его барака, громогласно кашляет, заставляя джисона от неожиданности дернуться на месте, ударяясь лбом о закрытую дверь его будущего дома, и хрипло смеется, обнажая черный, беззубый рот, и в этом смехе звучит почти что дьявольская насмешка над чужим; изгнание чужака и его травля всегда будет первым делом для привыкших к определенному населению жителей, которые будут считать новоприбывшего посланником потусторонней силы. —они пытаются тебя запугать, но тебе не стоит слишком волноваться, они всего лишь старики. знакомый язык с приятным акцентом отвлекает застывшего джисона от рассматривания ползущего в его сторону дряхлого тела с обрубленными концами вместо рук, которое тут же пятится назад, стоит массивной темной двери за спиной хана распахнуться, выпуская молодое, юношеское тело, облаченное только в белоснежную простыню, на свет. —ты ведь хан джисон, я прав? — белые простыни скользят по обнажённой груди незнакомца, когда он склоняет голову, с любопытством рассматривая растерянного джисона, который бездумно кивает, цепляясь ладонями за перила, чтобы устоять на месте после увиденного. юноша в простынях взволнованно дёргается вперёд, но не успевает проронить и слова, когда джисон дергает рукой, шипя от резкой, жгучей боли из-за вонзающегося в мягкую плоть сухого дерева, и пораженно застывает, стоит холодной ладони незнакомца мягко перехватыватить его собственную, и он подносит ее к своему лицу, чтобы через мгновение шершавым языком провести по вспотевшей, окровавленной ладони, оставляя за собой следы вязкой слюны стягивать возникшую рану. неожиданное действие со стороны владельца дома заставляет хана отшатнуться назад, прижимая все еще ощущающую на себе чужое прикосновение руку, и настороженно покоситься на спокойно взирающего на него юношу, придерживающего простынь, которая продолжала постепенно оголять его белоснежную кожу. —какого черта ты делаешь? —взволнованно шипит джисон, отступая назад, когда владелец дома делает несколько шагов к нему. —стой на месте и объясняйся оттуда. —прежде этого, может, ты все же желаешь войти в дом?—бледная рука незнакомца возникает перед лицом джисона в благонамеренном жесте, но он старается всеми силами игнорировать её, потому что отчужденное спокойствие на красивом лице юноши вселяет в него какой-то необъяснимый страх.—я не сделаю тебе ничего плохого, джисон, тебе не стоит так опасливо смотреть на меня. джисон недоверчиво фыркает, крепче цепляясь за лямки тяжелого рюкзака, когда намеревается спуститься с лестницы, чтобы оказаться как можно дальше за пределами настораживающего дома, и неважно, что за границей он будет под обстрелом враждебных взглядов местных жителей—обугленные на солнце почти мертвецы обладали более успокаивающей энергией на фоне возвыщающегося над ним статного юноши, чья бледнота кожи на солнце отливала слабым свечением, похожим на невидимое колдовство, о котором хан читал в старых книжных архивах о мифологии майя, проживавших ранее на территории нынешней мексики. что-то в тёмных, спокойных глазах незнакомца казалось неестественным, в отличие от настороженной подозрительности остальных. но когда он заносит ногу над нижней ступенью, его голень обвивают костлявые пальцы, едва обтянутые кожей, и джисон громко взвизгивает, стремительно взбегая назад к входной двери, путаясь в простынях юноши, осторожно притянувшего хана к своей оголенной груди. —прости, это наши местные юродивые,—владелец дома устало выдыхает, крепче сжимая в своих руках сжавшегося от страха хана, и недовольным взглядом оглядывает притихших у лестницы изуродованных мужчин.—он под моей опекой, даже не смейте к нему прикасаться. со стороны лестницы раздаётся смиренный скулеж, отголосками детского надрывного плача звучащий в памяти джисона, и он быстро сменяется звуками того, как искалеченные туши отползают назад—массивные ставни забора с громким звуком закрываются за ними, словно отрезая все окончательные пути отступления для ничего не ведающего хана, едва оторвавшегося от белоснежной, словно накинутой на неё простыни груди. —все ещё не хочешь войти внутрь? резкое движение головы джисона заставляет незнакомца тихо усмехнуться, прежде чем бросить последний взгляд за пределы дома, на пыльную улицу, где все ещё скулящие юродивые бросают в их сторону опасливые взгляды, и он утягивает хана в глубину тёмного дома, медленно закрывая за их спинами тяжёлую дверь из чёрного дерева, изувеченную свежими следами человеческих зубов, с надписью «дом священника». —меня зовут ли феликс, но ты можешь звать меня просто феликсом, кажется, мы одного возраста,—феликс шелестит простынями, проскальзывая в маленькую залу, и позволяет джисону следовать за ним по пятам, все ещё шокированному и ничему не понимающему.—твоя комната в конце коридора, ты можешь распаковать вещи и- юный священник замолкает, останавливаясь посреди комнаты, и через худое плечо бросает любопытный взгляд на замеревшего позади хана, с разинутым ртом осматривающегося по сторонам; его блондинистые волосы взлохмаченными прядями спадают на большие, блестящие искренним детским интересом глаза, а слегка припухлые щеки покрываются розовой пылью, когда его взгляд с разукрашенных фресками стен падает на рассматривающего его феликса, все ещё обернутого единственной простыней, и ли находит это удивительно очаровательным и чем-то новым в череде знакомых ему только утомлённых болью или украшенных вожделением лиц, поэтому он слегка теряется, привлечённый ещё неизвестными ему эмоциями на лице хана, не замечая, как рука, сжимающая края простыни на груди, ослабляет хватку, и ткань резким движением спадает до пояса, оголяя белую, почти что фарфоровую кожу. джисон смущённо пищит, раскрывая от удивления и без того большие глаза, и быстро прикрывает лицо ладонями для приличия, но позволяет себе раздвинуть несколько пальцев, образуя небольшие щели, сквозь которые он все же может наблюдать за стоящим перед ним юношей, купающимся в слабых лучах солнца, проскальзывающего через небольшие окна на крыше дома, и свечение, которое все ещё исходил от ли, практически поражало хана, потому что казалось ему чем-то внеземным, действительно магическим или мистическим, словно нечто...божественное. поцелованный богом. в старых поверьях считалось, что если юношеская бледность, сравнимая с цветом дорого фарфора, белоснежнее самых белесых простыней, отдавала слабым свечением, напоминающим блеск граней бриллианта на свету, значит, молодой человек был божьим любимцем, оберегаемым самим создателем. стоящий в коридорах собственного дома феликс, напоминающий обработанную драгоценность в лучах солнца, казался самим божеством, снизошедшим до скромной обители раба своего, и джисон не мог ничего поделать с тем, что взгляд сам возвращался к красиво вылепленным рельефам ли, словно все скульпторы древности работали над ним несколько веков, пытаясь создать идеальное творение, способное одержать верх даже над совершенством бога. —прости, но ты...ты так и будешь ходить в простыне? непоколебимый взгляд феликса не дрогнет ни на секунду при едва выдавленной фразе джисона, все ещё прячущегося за раскрытыми ладонями, пытающегося бороться с постепенно накатывающим смущением, вызванным пристальным вниманием юного священника, полностью сосредоточенного на нем. между ними повисает равнодушная тишина, заполненная взволнованными вздохами хана, и метры между двумя застывшими парнями превращаются в огненную тропу, которая жжёт ступни, стоит сделать шаг вперёд —джисон путается в собственных ногах, делая шаг назад, чтобы найти опору в стене, но спотыкается и с громким стуком падает на деревянный пол. низкий, раскатистый смех, словно штормовой гром, заполняет небольшую залу, смешиваясь с ударами настенных часов, не сравнимых с быстрым ритмом сердца джисона, распластанного на полу, когда он с бледнеющим лицом наблюдает за тем, как белые простыни скользят по темноту дереву, очерчивая каждый изгиб юноши, медленно ступающего к своему жильцу. казалось, словно земля и небо сталкивались в маленьком пространстве десятка метров: жалкая, испуганная и пораженная окружающим миром земля и возвышенный, отливающий пурпуром, величестенный небосвод тянули друг к другу руки впервые, и их бледнота отчего-то идеально сливалась в единую массу, словно что-то за пределами их владений умело сводило их фигуры на шахматной доске вселенных. феликс высоким столпом божества возвышался над маленьким джисоном, мечтающим, чтобы врата ада разверзлись под ним, поглощая в полыхающий огонь, способный слизать с его кожи необъяснимый страх, смешанный со слепым восхищением, словно он был преклонен на колени перед самим создателем всего, способным одним прикосновением поразить его на смерть. —и как кого-то столь очаровательного и невинного могли отправить сюда?—тонкие губы феликса изгибаются в любопытной усмешке, когда он опускается рядом с все ещё испуганно молчащим джисоном, и раскрытая ладонь священника в милостивом жесте, словно готовая утянуть хана в пылающие страстью танцы, окутанные белоснежной, летящей по воздуху простыней, возникает перед его лицом.—поднимайся, джисон, я уверен, ты устал с дороги. благосклонная улыбка на чужом, почти сияющем пурпурным свечением в одно мгновение словно переключает все рычаги в системе джисона, отключая все чувства страха и настороженности, и он, не раздумывая, вкладывает свою руку в ладонь феликса, чтобы позволить ему вести его по тёмному коридору к расположившейся в самом конце комнате. удивительная теплота маленькой ладони священника заставляла джисона недоуменно хмуриться—жаркие покалывания по коже распространялись вверх по всему телу, словно горячие языки пламени снисходительно лизали каждый его сантиметр. все в феликсе казалось фантастически божественным, будто само божество вело его в свои темницы, а он, очарованный всемогущей силой, слепо следовал с ним на распятие—возможно, атмосфера старой деревни, преисполненной древними преданиями о всевозможных богах влияла слишком пагубно на него, может, долгая дорога и изнуряющие взгляды местных жителей, до сих пор, кажется, преследующие его, оказывали на него магическое воздействие, но джисон позволял себе медленно плыть по течению мистических предположений о сокрытии божественности в тонком, словно маленькая ветвь цветущей вишни, изящном теле юного священника. спорные мысли боролись в его голове, и он ничего не мог с ними сделать, позволяя им все больше захватывать его разум, таким заставляющим скрыто рассматривать облаченное в простынь тело и бледное лицо, расцелованное солнцем—только оказавшись ближе к феликсу, джисон замечает яркую россыпь цветущих на щеках и переносице веснушек. в древности дань уважения отдавалась вкраплению маленьких следов по лицу и светлым, почти солнечного цветам волосам—знак особенного, почитаемого высшими силами, словно дитя, приведённое на землю божествами, чтобы освещать путь людской. джисону казалось это невероятно удивительным: сколько в одном маленьком человеке по старым поверьям сочеталось множество знаков выбранного богом, словно юноша перед ним был единственно почитаемым всевышним, будто бы был выделен среди всех людей для того, чтобы бог однажды смог вернуть свое создание обратно в свои руки, отличив от миллионов других. феликс был богоизбранным, а джисону казалось, что под тёмными сводами дома священника он медленно теряет разум. —феликс, вы....—джисон запинается, глотая слова, встреченный недовольно приподнятыми бровями на лице священника, и нервно теребит лямки рюкзака, стоящего на кровати.— то есть ты, да...извини за мое нескромное поведение, но ты выглядишь слишком молодо для священника. если мы одного возраста, то тебе- —двадцать два, ты прав,—феликс, кажется, совершенно не обращает внимание на некрасивый со стороны хана вопрос и беспечно облокачивается на дверной проем, прослеживая маленькие перемещения своего постояльца по комнате.—мои родители содержали местную церковь, но из-за их недавней смерти мне пришлось взять их обязанности на себя. джисон растерянно икает, замирая над раскрытыми ящиками комода, и переводит виноватый, полный сожаления взгляд на наблюдащего за ним священника, который, кажется, пребывал в каком-то неожиданном восторге, чуть склоняясь вперёд, со скрещенными на все ещё оголенной груди руками—тонкая усмешка очерчивает его губы, когда он прослеживает, как большие сожалеющие глаза опускаются вниз, и хан тут же стремительно краснеет, отворачиваясь. —я открыл банку с червями, да? мне жаль,—дрожащий от множества чувств голос джисона вызывает мягкую улыбку на лице феликса, и он почти с наслаждением отмечает, как маленькие ладони студента слегка трясутся над вещами.—но если я уже запустил туда руку, могу ли я спросить, почему ты в простыне? белоснежные простыни на юноше снова шуршат, когда он стягивает её на своём теле, позволяя ткани ещё больше облепить каждый контур тела, совсем необдуманно, но вновь привлекая внимание смущённого хана. джисон однажды читал, что древние цивилизации верили, что человечество зарождалось руками божеств, чьи ладони лично вылепливали каждую людскую форму, создавая нечто неповторимое и непохожее на других—феликс, стоящий в солнечном свете, обтянутый слегка просвечивающим полотном, казался изготовленным самим божеством, любимой скульптурой создателя, привлекающей взоры всех смертных. —ах, это, у меня была утренняя молитва,—в джисоновых глазах феликс читает немой вопрос, готовый сорваться с розовых, блестящих слюной губ, и священник действует на опережение, позволяя себе небольшую смелость вмешаться в чужие дела.—ты плохо знаком с нашими обычаями, я прав? именно поэтому ты здесь? джисон заторможенно кивает, все ещё сжимая в дрожащих руках несколько вещей, прижатых к груди, и что-то внутри священника банально переворачивается при виде этой картины, словно само порождение невинности и чистого дитя стояло перед ним, спустившись из божьего рая, чтобы извлечь темноту греховных деяний из каждого угла их домов. джисон был порождением чистоты, феликс, казалось, чувствовал нечто масштабно грядущее к дверям их церкви, потому что чистота никогда не могла долго жить в безопасности. —я рад буду помочь тебе с этим, джисон, все же я здесь лучше всех осведомлён о том, что тебе нужно, а пока тебе стоит немного отдохнуть,—уже привычный шелест простыней заполняет комнату, когда юный священник разворачивается в дверях, готовый погрузиться в темноту коридоров, и джисон зачарованным взглядом следит за каждым его движением, испуганно вздрагивая, когда ли останавливается, оборачиваясь через изящное плечо. и что-то таинственное клубами вьется в его ночных глазах, что-то, что ещё в самые первые минуты заставило джисона испытать беспричинный страх перед возвышающимся над ним созданием.—и джисон, тебе не стоит бояться меня, я здесь единственный твой соратник. единственный соратник. было нечто пророческое и пугающее в двух словах на частоте низких колебаний, словно предопределенное будущее человека, решившего ступить на неизведанную, скрывающую множество тайн территорию, которая слишком опасна для не отмеченных знаком божества. мелькнувшая белизна простыней в поворотах коридора — последнее, что мог различить джисон, одурманенный усталостью и тёмными глазами священника, спасшего его от враждебно настроенных жителей.

В темноте, в ночи была только лишь неподвижность, только молчание. спасение? темнота не могла спасать.