Dolce

Станем туманом ранним И чьим-то сном. (с)

– Знаешь, весной всё совершенно иным становится. – О чём это ты? – спросил Сергей, не прерывая своего занятия – он переписывал на чистый лист ноты недавно присланной сестрой пьесы. Не далее как утром по неприятной случайности маленькая чернильница опрокинулась, и страница оказалась безнадёжно испорченной. К счастью, нотные знаки можно было разобрать. – Всё иное, – повторил Миша. – Ты не обращал внимания? Особенно ветер, если прислушаться к нему, почувствовать его – вот так. Сергей поднял голову. Миша вытянул перед собой руку ладонью вверх и плавно опустил её, словно пропуская что-то меж пальцев. – Весенний ветер – это почти что свобода, свобода в её первозданном виде. И так легко на душе и спокойно. Кажется, унёсся бы вместе с ветром в небесную высь, стал частью его, растворился в эфире, если б возможно было. – Май превращает тебя в поэта, Мишель, – мягко улыбнулся Сергей, откладывая перо в сторону. Миша отвернулся к распахнутому окну и с едва различимой досадой в голосе заметил: – Вероятно, я схож с поэтом только тем, что мои мысли и чувства так же непросто понять, как и мысли и чувства некоторых наших сочинителей. – Я не сказал, что не понимаю тебя, – возразил Сергей. Поднялся и подошёл к нему, тронул за локоть. – Разве весной меняется один ветер? Мне кажется, переменам подвержено всё, что нас окружает. – Конечно, – Миша тряхнул огненными волосами. – Но ветер – всегда первый вестник весны. Я не сумею объяснить, как я это чувствую... – Не нужно объяснений, – тихо прервал Сергей. Из окна веяло умиротворяющей предвечерней прохладой. Растущая возле их дома сирень покачивала ветвями, усыпанными лиловыми соцветиями. Миша умолк, не отводя от куста глаз, как зачарованный. И вдруг сорвался с места, Сергей опомниться не успел, как увидел его уже на улице, среди благоухающих цветочных кистей. Сергей не выносил, когда кто-нибудь срывал цветы для букета. Лишённые жизни, растения казались ему обессилевшими, поникшими, даже если их без промедления ставили в воду. Но останавливать Мишу он не стал, да и поздно. Вернулся к нотам, записал последний аккорд и открыл маленькое пианино. Скользнул рукой над клавишами, чуть слышно проиграл первую музыкальную фразу. Инструмент отозвался печально, как живой. Сергей, словно не решаясь тревожить его покой, взял другой аккорд отдельно, потом соединил мелодию правой и левой руки и заиграл, то и дело сверяясь с нотным листом. Миша, бесшумно вошедший в комнату, замер у двери, невольно прижимая к себе скромный букетик сирени. Он любил музыку, но садился за фортепьяно крайне редко и куда чаще слушал, как играет Сергей. Было что-то особенное, неуловимо нежное в его игре, в плавных движениях, в извлекаемых им звуках, проникавших куда-то в самую глубину души. Миша хотел бы уметь говорить с клавишами так, как это получалось у друга. Сергей прервался, чтобы перевернуть лист, и Миша, почувствовав, что сейчас – можно, осторожно положил цветы на подоконник, приблизился к пианино, неотрывно следя за его пальцами. Сергей молчал, а звуки, вырывавшиеся из-под рук, звали и просили о чём-то, и отчего-то вдруг захотелось плакать. Миша сделал ещё шаг, стал рядом и, выждав секунду, коснулся белоснежных клавиш. Сергей замедлил игру, безмолвно согласовывая свою партию с его, и мелодии сплелись одна с другой – бережно, тонко. Миша не знал этой пьесы. Но удивительно точно, по неведомому наитию, не иначе, подбирал ноты, выдерживая паузу, и не только не портил звучания, но напротив, высокими, тающими arpegio уводил и поддерживал основную мелодию. Сергей мельком взглянул на него снизу вверх и тут же опустил взгляд. Мишины ладони были совсем рядом, чуть более узкие, чем его собственные. Время изменило ход – мимолётно, всего на пару мгновений, движения проворных пальцев по клавиатуре стали медленнее, как бывает во сне. Морок. Они отняли руки от клавиш почти одновременно. Хрупкое молчание Сергей нарушил первым: – Дольче. – Что? – переспросил Миша, лицо которого всё ещё хранило следы глубокой, несвойственной ему задумчивости. – Дольче, – повторил Сергей и указал на листок, на маленькое слово возле названия пьесы. – Нежно. Запах сирени заполнил всю комнату, перед сном пришлось вновь открывать окно. Миша, необычно немногословный, перебирал лиловые цветки. Спросил, не прерывая своего занятия: – Серёжа, ты веришь в «счастливый цветок» с пятью лепестками? Говорят, если его найти и загадать желание, оно непременно сбывается. – Не верю, – признался Сергей. – Когда я был маленьким, часто искал такие цветки. Однажды нашёл цветок с девятью лепестками, обрадовался, загадал, чтобы у нас дела поправились, и мы бы жили душа в душу, все вместе. Ничего другого на ум не пришло, а может, другого и не надо было. Только в тот год маменька умерла. Миша вздрогнул, обернулся: – Прости меня. – Не за что тебя прощать, – вздохнул Сергей, – нет здесь твоей вины. Ты сирень не рви больше, я тебя очень прошу. – Не буду, – почему-то шёпотом сказал Миша. – У нас в Кудрёшках её много, я привык, что по весне всюду букеты ставят. Катенька тоже сирень любит. «Катенька». Сергей улыбнулся. Сколько же сил весна даёт любви. Не к одним людям – ко всему, что окружает. Миша – лёгкий, стремительный, порывистый, любящий, а чувство в нём – сильное, такое, что светится весь изнутри, как из Каменки возвращается. Пронести бы это чувство, силу эту через всю жизнь, не дыша, на ладонях, чтобы не разрушить по неосторожности. Сберечь огонёк в сердце. Миша вот сможет, обязательно. Все бы так могли. Сквозь сон Сергей почувствовал, что на лоб ему легла прохладная ладонь. Приоткрыл глаза и встретился взглядом с Мишиным – тёмным и ласковым. Миша склонился ниже, негромко позвал по имени. – Что ты, Мишель? – Сергей усилием воли возвратил сознанию ясность. – Случилось что-то? – Нет, нет, всё в порядке, – торопливо успокоил Миша. – Я к Катеньке поеду, на несколько дней, не хотел уезжать, не прощаясь. Прости, что разбудил так рано. – Правильно сделал, что разбудил, – заверил Сергей, приподнимаясь. Ладонь от его головы Миша отнял не сразу. Снова «прости» – как накануне. На прощание Миша обнял его, замер ненадолго. Сергей легонько провёл рукой по непослушным рыжим волосам. Сквозь открытое окно было видно, что улицу застилает утренний туман, не туман даже, плотная дымка. Миша отстранился, заглянул в глаза, как-то чересчур пристально. В раннем сером свете лицо его казалось очень бледным, почти прозрачным, нос заострился. Он задержался возле букета сирени, глубоко вдыхая, настойчиво-трепетный запах вновь разошёлся по комнате. Вновь – как вчера – время замедлило бег на несколько секунд. «Счастливой дороги», – мысленно пожелал Сергей, провожая взглядом фигурку, скрывшуюся в рассветном мареве. Скоро соберутся на повторное обсуждение результатов поездки Пестеля в столицу товарищи по обществу – на первое смогли прибыть не все, кому необходимо было присутствовать. А после – в гости к Капнистам, его и Мишу уже звали в последнем письме. Сирень пахла – нежно.