Манипуляция

Они покинули временную ловушку, и Мобиус, сам не понимая куда двигаться дальше, потянул Локи в сторону выхода из временного театра. Голова шла кругом, привычный и казавшийся стабильным мир рушился на глазах, но не это сбивало с толку теперь уже бывшего агента Мобиуса. Перед глазами до сих пор стоял образ опустившегося на колени, почти сломленного и принявшего грозившее ему вечное одиночество Лафейсона. Столько боли в практически потухшем взгляде, столько вызывающей щемление за грудиной тоски в скорбно опущенных плечах. Он прежде никогда не видел его таким. И, Мобиус был готов поклясться — не желает видеть! Все это неправда, Локи, все только в твоей голове. Ты вовсе не обязан быть один, никому этого не должен! Ни Богам, ни Хранителям, ни мирозданию… Вдох, выдох… шаг ускоряется, вот только бы… И не удалось дойти даже до дверей. На невозмутимом лице Равонны невозможно прочесть ни единой эмоции, но… Мобиус знает — добра старый друг сейчас им не желает. И первым в ее списке на уничтожение конечно стоит аномалия. Проклятье! Он почти не соображает, что говорит, не слышит собственного голоса, все тем же внутренним взором видя оскалившегося могучего титана, с презрением глядящего на стоящего против него униженного и приговоренного принца Асгарда. Сколько раз Мобиус пересматривал этот эпизод? Очень много раз. И вот что странно — он все не мог понять мотивации вроде неглупого Лафейсона, когда тот кинулся на Таноса с ножом. Наивно и безнадежно, что совершенно не вязалось с характером плута и трикстера. И только сейчас до Мобиуса дошло что именно толкало на безрассудство того Локи. То же самое что-то заставило его самого, теперь не отрывая взгляда от застывшего в тихой ярости — о, теперь это отчетливо было видно — лица Равонны, рассуждать о том, куда бы ему хотелось бы отправиться и дерзко делиться планами на счет гидроцикла. Он знал, что каждым словом подписывает себе смертный приговор, но даже ради благополучия священного Таймлайна не стал бы останавливаться, до последнего надеясь, что этим самым он спасает от гибели того, кто стал для него безмерно важен.