Сияние

I

      Яркие солнечные лучи насквозь пронзали темные очки прохожих, а густой и порывистый ветер иногда заставлял их придерживать свои увесистые шляпы. Кроме того, на лицах большинства были надеты маски (санитарные), в которых было трудно дышать и разговаривать. Но от правил никуда не денешься — нужно выполнять. И хоть этими правилами и была предусмотрена «социальная дистанция», все же весь общественный транспорт трещал по швам от перегрузки людьми. Все эти ограничения были введены по особому назначению — по всей стране бушевала страшная эпидемия, унесшая сотни жизней. Уже прошел год с ее самого начала, но жизнь все еще кипела. На улице стоял день, и солнце, как безжалостный и яростный мучитель, не щадило никого: от животных до людей. Несколько бродячих собак в попытках спрятаться от этой палящей муки уютно укладывались у корней ухоженных деревьев — в самом прохладном месте города: молодые по меркам деревьев ветки со свежими и блистающими на свете листьями ласково укрывали всех, кто собирался под их крылом; а холодная, так же спрятанная от жары ветками, земля радостно охлаждала тела бедных животных. Только лишь попав в приют деревьев, каждая собака облегченно вздыхала, ложилась поудобнее, еще немного осматривалась в поисках угрозы, при этом тяжело дыша открытым ртом, а после клала голову на лапы и умиротворенно засыпала в окружении таких же настрадавшихся собак. Кошек и других зверей в это время наблюдалось намного реже, видимо потому, что эти проворные зверки с легкостью забирались в самые недосягаемые для человека места, которые им же и были сооружены. Там — в подвалах и подъездах — кошкам было вдвойне уютнее, чем мучающимся на жаре собакам. Людям в этом случае повезло гораздо меньше, так как им на земле полежать вряд ли удастся, а тем более залезть в подвал, но вот посидеть на лавочке под ветвями — это вполне достойное решение солнечной проблемы. Однако все лавочки были пусты: в это обеденное время на улице хоть и было много людей, но торопились они совсем не в тенек; кто-то мчался из одного бессмысленного и охлажденного кондиционером здания в другое, кто-то торопился на очередную выставку, а кто-то просто прохаживался по людным улицам без какой-либо цели: это, должно быть, туристы или самые жители города, которым уже нет дела ни до чего, кроме самих себя.       Как бы то ни было, одна лавочка все-таки была занята человеком, с подозрительно опущенной головой. Любой бы обратил на него внимание, потому что совершенно очевидно, что сидеть повесив нос абсолютно неприемлемо: это положение вызывающе отвратительно лишь только потому, что случайный уважающий себя прохожий может расстроиться, увидев невеселого человека. И дело здесь было бы не в том, что у гражданина на лавочке горе, а только в том, что этот гражданин сознательно портит настроение всем важным лицам города!       Ну что ж, перед стареньким, полуразвалившимся домом сидела молоденькая девушка, не окончившая даже и школы, что видно было то ли по ее худеньким рукам, неприспособившимся ни к чему, кроме ручки, то ли по нежненьким ногам и ступням, не знающих мозолей и усталости. Маленькие соленые капли падали и со свойственной им трагичностью разбивались о пыльную землю. Ее тело то и дело вздрагивало, всхлипывало, дергалось и не производило более никаких звуков. Ей мешали прохожие, и каждый раз, когда шаги удалялись, голова ее тяжело поднималась и смотрела в спину незнакомцу. В эти моменты можно было хорошенько разглядеть черты лица девушки, так как она забывалась, зачем ей здесь сидеть и отчего она смотрит на спины. Глаза были самые что ни на есть серые, с бирюзовым отливом на солнце и с изумрудным в тени, они поражали своей необычной, но в то же время идеальной формой, и даже вода, в них застывшая, не портила ее, а лишь добавляла очаровательности; губы, да и вообще все лицо было настолько бледным, что венки просвечивали, однако, все-таки губы немного розовели, возможно из-за того, что дама имела привычку их закусывать; остальные черты лица были также привлекательны, но ничто не было таким притягательным как ее глаза. Черно-каштановые волосы ласкали ее хрупкие плечи на ветру и даже доставали до ее черного сарафана в красный горох.       Никто из прохожих, конечно, не знал горя Оленьки, никому и не нужно было, честно говоря, она и сама не хотела, чтобы кто-то знал, хотя в глубине души ей хотелось успокоения. Спустя несколько минут беспрерывных всхлипываний, Оля наконец вздохнула полной грудью. Этот вдох наполнил ее таким количеством воздуха, что тело опять задрожало. Будто восприняв это за знак, Оля сама подняла туловище и начала оглядываться: все было по-прежнему, пустая улица издавала множество звуков, каждый из которых был известен девушке, но непонятен по своей природе. Она оглядела деревья, зеленые, свежие, живые; затем пыльную дорогу и, наконец, глаза сами перешли на небо: вот оно — то, что более всего будоражит и заставляет трепетать каждого смертного; целыми часами Оля вглядывалась в голубую даль, которая, к сожалению, не была так увлекательна без разнообразных облаков, но все еще эта неизвестность заставляла задумываться. Вглядываясь все дальше и дальше, Оля даже и не заметила, как слезы сами собой исчезли, как с ее щек, так и из ее глаз, кроме того, все существо ее перестало дрожать, и она будто сама позабыла, о чем плакала. Да, она посмотрела еще несколько наверх, увидела пронзительное солнце, безжалостное, отвратительное, что мешало ей наслаждаться всем великолепием неба, и заметила, что ей жарко и душно и что вообще пора бы отсюда уходить. Куда? Оля обернулась, не вставая: позади нее все еще находилось это здание, походившее на дом, в существование которого ей не хотелось верить. Еще один затяжной вдох, и голова закружилась. Задумавшись о том ненавистном месте за ее спиной, соленые капли вновь потекли из серых глаз с новой силой.       «Нет, так нельзя…» — решилась наконец. Оля медленно подняла свое легчайшее тело с лавочки, но сделала это так, будто тело это было в тысячу раз тяжелее того, что она может поднять. Ноги не хотели ходить: через силу, со страшной болью, не в ногах, а где-то в груди, она начала шагать. Нужно было проверить, насколько сухо теперь ее лицо, и приподняв руку, Оля заметила, что в запястьях была особая легкость и бессилье, как будто она только проснулась и ее сразу же повели куда-то или будто до этого места не дотекала кровь. Однако проверить тот факт ей все-таки удалось — щеки были сухими. Девушка уже несколько секунд простаивала около двери, за которой, как ей казалось, находился невыносимый мрак и тьма, страх и ужас, знать которого не захотел бы никто. Она облизнула губы, сглотнула слюну и вошла с закрытыми глазами, открыв их, прошла дальше, по лестнице вверх, уже не останавливаясь.       Оля вошла в квартиру, где пахло все тем же тошнотворным запахом, который оставался там с того времени, как она вышла. Сразу же по телу пробежали мурашки, и Оля вздрогнула. Вокруг была обычная квартира, с обычной, недорогой обстановкой, но странное, страшное что-то стояло в центре этой комнаты, идущей после передней. Оля увидела это сразу, только переступив порог дома. Она неохотно, с отвращением прошла дальше: черный деревянный ящик с человеком внутри все четче и четче виделся Оле. Бледная, нечеловечески белая кожа обтягивала выпиравшие кривые кости черепа, морщинистые руки относительно молодой женщины с острым носом и миндалевидными глазами, уже давно закрытыми. Несмотря на разложение где-то внутри, женщина была красива как при жизни и будто была готова тотчас же улыбнуться и кокетствовать с кем угодно, вдохни ей только частичку жизни. Оля подходила все ближе, и все тяжелее ей становилось дышать, смотреть, ходить, слезы перестали течь, одна последняя потекла в тот момент, когда она закрыла глаза и встала рядом с гробом, положив руку на его край. Она не могла стоять, зная, что вокруг много людей, наблюдающих за ней. Но как же так? — перед ней же родная мать. Никто в доме не показывал горечи этой утраты: ни отец, все время сжимающий губы, ни брат, старающийся делать вид, что ничего не произошло, ни даже знакомые, пришедшие проститься с умершей.       Оля, постояв с минуту рядом с матерью, единственным человеком, который показывал ей свою любовь, отошла. Её глаза обратились в сторону, налево, где стоял отец, скрестивший руки на груди и все также тупо пялившийся на пол с сжатыми губами. Еще пару человек, которых Оля толком не знала, сидели на диване, и они тоже не заметили Олю. С горьким привкусом во рту она вышла, обнаружив в себе искреннюю ненависть к отцу и к этому дому. Она посмотрела вверх — увидела дурацкий потолок. «Что мне теперь с того? Я не могу дальше жить. Зачем? Дальше будет только хуже… Лучше уж умру сейчас, чтоб отцу легче стало» — мысли приходили ей в голову. Спустя месяц мучительных страданий матери Оля привыкла думать о будущем и жизни без мамы, но так ничего и не придумала.       Постояв в дверях еще несколько мгновений, она уверенным шагом вышла из квартиры, из дома, встала на крыльце, вдохнув свежий дневной воздух. На дворе был май, а значит ей есть куда идти.

II

      Оля не могла пойти сейчас, когда в ней бушуют такие эмоции или же, напротив, когда в ней не происходит ничего — Оля не могла понять своего отношения к смерти, а точнее — к мертвой матери. Голова была одновременно забита бесконечными воспоминаниями о лучших детских наивных моментах с мамой, которые уже успели омрачиться и никак не были связаны с тем, что происходило на самом деле; и в то же время внутри было пусто, «вынуто». Оля думала об этом, она думала о том также, что сегодня понедельник, и ей надо бы отправиться в школу, иначе будет худо… Но она отзывала эти мысли и не хотела думать о этом месте, хотя в глубине души знала, что уроки могли бы помочь ей отвлечься.       Раздумья прервал резкий громкий голос откуда-то сбоку: — Оля! Да что же это ты стоишь перед домом в такой час! В школу-то кто пойдет? — перед Олей из-под земли возникла девушка лет двадцати, с огромной сумкой в руках и стянутыми, строгими бровями. — А?... — отвлеченно, будто пробудившись ото сна, произнесла Оля. — Даша, это ты… Прости, я не могу пойти сейчас, ноги не ходят… — ей хотелось сказать что-то большее, но она не знала что. — Глядите на нее! Ладно, не страшно, право, не страшно… Мать… дома лежит? — Да, дома, дома… Даша, я не могу так! — после паузы она вдруг непроизвольно крикнула и кинулась на девушку, брызгая слезами на ее запятнанное пылью белоснежное платье. Пышные кудрявые черные локоны остро впивались в щеки Оли, оказавшиеся на уровне груди женщины. — Что ты, полно, Оля… — в недоумении Дарья смотрела на свою сестру, страстно обнимавшую ее талию. Поначалу ей хотелось вырваться из объятий, но после она решилась успокоить девочку и приобняла ее в ответ. — Ты же сильная, а? Давай, давай, мне нужно пройти, ну правда, нужно к отцу, похороны сегодня.       Хрупкие ручки сестры разжали тугое кольцо и спрятались за тоненькую спину. Оле уж очень понравилось обнимать сестру, невиданную уже в течение трех месяцев: от нее пахло дорогим парфюмом, вкус которого распознать не удавалось никому; лицо всегда красовалось ярким, но умно подобранным макияжем, подчеркивающим крупные черты расцветающей женщины; более же всего привлекали волосы Дарьи, мастерски причесанные и ухоженные, пахнущие дорогими средствами и поражающие своим объемом и формой, однако приятно было только смотреть на них — при прикосновении сразу чувствовалась жесткость и колкость волос, теперь напоминающих шипы; одетая по последней моде женщина никогда не страдала недостатком мужского внимания или зависти женщин. Одно лишь не нравилось Оле в своей сестре — вечно строгий, устремленный вдаль взгляд и такое же строгое, безэмоциональное лицо. Оно отпугивало Олю, заставляло ее дважды подумать, прежде чем подойти к сестре и сказать хоть слово. Но теперь она увидела, что эти черты пропадали с лица сестры, когда она чувствовала нежность.       Оля тихо отошла от женщины, и та со спокойным, умиротворенным лицом прошла в дом. Войдя туда, она решительно прошла вперед, увидела мертвую, окинула ее быстрым взглядом и сразу же повернулась влево: там все так же стояли люди, их взгляды, полные недоумения, были обращены только на Дарью. Последняя тяжело вздохнула, подошла к отцу, приобняла его сутулое худое туловище, погладила по спине и спросила: — Когда хороним? — Вот, сейчас приедет служба, так и поедем. А Вова где? — отвечал молодой старикашка. — Не смог он. — раздраженно отвечала дочь. — Уехал ни свет ни заря, я и спросить не успела, что в этот раз… — Неважно это, главное мать похороним, поминки проведем, и все спокойно будет. Ну что ж, расскажи мне, сколько уйдет денег на всё, я помогу чем смогу.       И в зале началось бурное обсуждение денежных вопросах, пока остальные люди все с такими же каменными лицами стояли, сидели, не плакали, а задумчиво глядели в случайные места комнаты: кому-то очень примечательным казался шифоньер, маленький, облупленный, черного цвета; кто-то задумчиво вглядывался в белые простыни на кровати, снежно-белые и, скорее всего, приятно пахнущие; большинство же тупо смотрели на гроб, но не на лежащую в нем покойную, которая многим казалась еще совсем живой. Никто, к удивлению, даже и не осмеливался заговорить с хозяином дома, будто побаиваясь его. Дело, вероятно, было в том, что хозяина мало кто хорошо знал, ведь он целые дни проводил на работе, и соседи знали только хозяйку, ее дочь, но не Дарью, а Олю, так как первой здесь не видали уже года три. Хозяйку дома — Анну Андреевну Стрельцову — хоть и знали, но толком не общались с ней: сама Анна Андреевна не любила своих соседей и твердила дочери о том, что их нужно опасаться, потому что неизвестно, на что те способны. Скептический и затворнический образ жизни Анны Андреевны, разумеется, отдалял ее от всего общества их двора: непонятно было окружающим стремление ее к привлекательности, к идее понимания среди людей, к желанию помогать ближним. Распухшие потные тетки, давно овдовевшие, проводили целые вечера за негодованием по поводу характера их соседки. Чтобы устранить эту всеобщую ненависть по отношению к себе, Анне Андреевне было достаточно хоть раз публично пристыдить кого-либо, выразить такое же негодование по поводу чего-либо, чего она принципиально не делала, стараясь обходить соседок. Если же встречи все-таки не избежать, то она всегда придерживалась вежливости и тактичности. Ее острый, скрюченный нос постоянно был главным предметом насмешек, а также ее глубинные грустные голубые глаза, черные густые настороженные брови, сморщенные белые губы, тощие щеки и, конечно же, волосы, которых никому не удавалось увидеть из-под платка. Не только соседки, но и муж, и дочь не понимали, зачем Анна Андреевна носит платок; самой популярной была теория о том, что платок помогал скрыть некрасивость женщины, и таким образом нос казался более уместным, чем без платка. В общем, и сейчас волос не было видно. Или было? Что у нее на голове? Абсолютно непонятно. Туда не падают тени, там нет цвета, там нет материи — казалось каждому в комнате. Ужасались они страшно этому. Будто колдовство очаровало присутствующих за их греховность. Ведьма она что ли? Были, были и такие слухи, после того особенно, когда на отличие закончила школу старшенькая и поступила в престижнейший университет города. Любого из сидевших и стоявших можно было взять, узнать, о чем он думает, и убедиться в том, что каждый думает об одном и том же: волосы где? ведьма? Никто, однако, не высказывал этих мыслей.       Еще несколько постояли отец с дочерью перед окном, как в дверь постучали — служба. Все поспешно встали, раскряхтевшись, и с радостью на лице поспешили к выходу, сразу же разговорились, рассмеялись.