молитвы (мои)

льюис думает: я могу оторвать тебе руку так быстро, что ты не успеешь осознать, что с тобой произошло. льюис думает: ты даже не представляешь, как хрупко человеческое тело, иначе ты бы убрал со своей поганой рожи это выражение. льюис думает: если они не переедут на север, он огорчит бойса, убив кого-то из этого сраного городка. бойс то ли делает вид, то ли в самом деле не замечает, с каким недоверием смотрит на него служащий, когда тот получает причитающиеся за службу деньги. слишком мало, белый получал бы больше. льюис получал бы больше, будь он жив, но льюис мертв, а мертвецам деньги ни к чему. если на бойса служащий смотрит пренебрежительно, то льюису достается презрительный взгляд за то, что тот якшается с черномазым. льюис таких взглядов навидался уже. он подходит к бойсу совсем близко, почти нависает над ним, делает вид, что читает написанное на чеке, с удовольствием отмечая, как на лице мудака проступает отвращение. если бы бойс позволил - распластался бы на нем и положил подбородок на плечо, просто чтобы почувствовать щекой ровный успокаивающий пульс. вместо этого он обнажает зубы в оскале, лишь отдаленно похожем на улыбку, и теряет к мудаку всякий интерес. теперь, когда он чувствует запах бойса так остро, ничего больше не имеет значения, даже желание убивать, лишь отчасти порожденное в нем нацистской сывороткой. больше ничего не имеет значения. льюис идёт за этим запахом, как шел многие мили, после того, как очнулся под руинами башни; идëт, точно послушный пёс за хозяином, не обращая никакого больше внимания на горожан, которые встречаются им по пути. большинство уже привыкло к ним двоим и игнорирует их появление в городе, пока бойс играет по их правилам, не позволяя льюису быть слишком близко. они воевали с нацизмом в европе, но так и не смогли до конца избавиться от старого доброго расизма в родной стране, какова ирония. все они и мизинца бойсова не стоит, и льюис сравняет этот город с землей, если только тот попросит, но этого никогда не произойдет. это льюис форд научен уничтожать всё, на что дан приказ, пытать и избивать людей, ломать кости и рвать сухожилия, не его бойс. его эдди до последнего вздоха будет спасать и защищать даже тех, кто этого не достоин, его пальцы не должны нажимать на курок. его пальцам самое место в волосах льюиса, пока тот стоит перед ним на коленях, вознося молитву вовсе не господу богу. бойс поворачивается к нему, когда город остается далеко позади, и кожа его блестит на полуденном солнце, капли пота стекают по виску, и льюис в жизни не видел никого красивее, ничего, более стоящего его жизни. – ты справился почти идеально, - усмехается бойс, - если не считать ту гримасу, которую ты даже не пытаешься выдать за улыбку. льюис пожимает плечами - он обещал держать рот на замке и не распускать рук ни в одном из значений этих слов, ничего больше. – я все равно считаю, что достоин награды, - он хватается за ремень бойса, подтягивает его так близко, как хотел последние пару часов, и прячет, наконец, лицо у него на плече, в том месте, где оно переходит в шею. пульс под его губами учащается, резонирует с его собственным сердцем, так шумно стучащим сейчас в его собственных ушах. только в руках бойса он чувствует себя в полной безопасности. бойс целует его все с той же нерешительностью, как и впервые, и льюис отвечает все с тем же голодом. этот голод, живущий с ним уже многие годы, невозможно утолить до конца, но бойсу уже доводилось совершать невозможное. он терпеливо позволяет льюису вжимать его в себя целые полминуты, прежде чем мягко отстраняется и улыбается, когда льюис зачарованно тянется следом. – пойдем домой. льюис кивает, берет его за руку - он скорее чувствует, чем знает, что вокруг на многие мили нет ни души - и чувствует себя умиротворенным. он планирует молиться этой ночью очень, очень долго, прежде чем услышать ответную молитву от эдди.