Вдох-выдох

- Кстати, я никогда тебя не спрашивала: почему репродукция Венеры? Чем она тебя так цепляет? – лежа на коленях у Сережи, девушка отвела взгляд от картины и посмотрела на острый подбородок снизу-вверх. Разумовский сделал глоток газировки и отложил телефон: - В действительности, это не самая приятная история из моего детства, но я все равно хочу тебе рассказать. Маша подняла голову с колен мужчины и села рядом, готовая внимательно слушать. - Мне очень нравилось ездить на экскурсии с ребятами из детского дома. Я мог долго разглядывать густые мазки краски и тонкие линии на полотнах. Тогда я любил рисовать – хранил фирменную пачку цветных карандашей как зеницу ока. Когда мы возвращались, я старался в мелочах вспомнить увиденное и перенести на бумагу. Но на уроке меня застукала учительница, отобрала рисунок и пристыдила, мол, «голую бабу» начеркал. А я просто пытался Венеру перерисовать. Мне так обидно тогда стало, что до сих пор помню. Так что, можно сказать, закрыл гештальт. - Солнышко, мне так жаль… Я понимаю, что это было давно, но я будто вижу маленького Сережу, и мне так хочется его поддержать. - Я ценю это. И я очень рад, что сейчас рядом ты. Мне кажется, что в тебе столько творческой энергии, как ни в ком другом. И меня окружает это творчество. Мне так нравится, что ты и пишешь, и фотографируешь, и играешь на гитаре, и рисуешь… - На самом деле, плотно рисовать я начала еще в подростковом возрасте. - Правда? Расскажи. - Мне было лет 14. И я была фанаткой кучи всего: мне нравился рок, и книжные вселенные, и сериалы. У многих были принтеры, а у чьих-то родителей на работе даже цветные. А у меня не было возможности напечатать плакаты нигде, разве что в типографии, но откуда у меня деньги? И я стала рисовать: срисовывать картинки из книг и интернета. Я рисовала много и всем подряд: гуашью, акварелью, карандашами – у меня было столько всего, что стен моей маленькой комнаты в хрущевке почти не было видно. А потом стало даже неплохо получаться. Сейчас я почти не рисую, так, иногда, для себя. Но в те годы это было моим спасением от реальности и скучных стен с ужасными обоями. Сережа с улыбкой смотрел на девушку. - Это так… чудесно. В тяжелые времена ты буквально придумала, как спасти саму себя. - И не только я, - Маша крепко обняла его. – Я понимаю, что никогда не заменю тебе родителей, которых тебе так не хватало в детстве, но… Я бы хотела дарить тебе свою любовь, хотела бы попробовать дать тебе ощущение семьи. Я хочу, чтобы ты чувствовал уют, чувствовал, что ты любим. И что ты не один. Потому что рядом с тобой я это чувствую. Сережа внимательно слушал Машу, отковыривая открывашку от алюминиевой баночки, и вдруг подал голос: - Ты… Ты будешь моей семьей? – он протянул девушке кусочек металла. - Сережа, ты… делаешь мне предложение? - Я такой дурак, надо было купить кольцо, и все красиво обставить, и… - Я буду твоей семьей, - немного дрожащими руками Маша надевает открывашку на кончик мизинца. - Т-ты правда? Ты… Я люблю тебя. - И я люблю тебя, - Сережа нежно касается губ девушки, и фразу Маша заканчивает в поцелуй. После долгих объятий девушка немного отстраняется: - А мы заведем собаку? Из приюта? - Заведем. Обязательно заведем. - Знаешь, так хорошо, что ты спросил меня здесь, а не в дорогом ресторане перед сотней людей. Я бы обязательно переволновалась и забыла все слова на свете. - Будет у нас семья из невротиков и их пушистого ребенка с лапками. Но кольцо я все-таки куплю. - Ладно. Но открывашку обратно не отдам. - Маш… - М? - Я правда очень тебя люблю. - И я тебя. Сильно-сильно.