Not one of us

— Странный он какой-то. В облаках витает, носит какой-то шмот из прошлого века, — говорили за его спиной в баре в Ливерпуле, где он работал в юности. Другие официанты перешептывались и хихикали, наивно полагая, что он ничего не замечает и не понимает. Вероятно, его считали не только чудиком, но еще и идиотом, но, если честно, это уже ничего не меняло: он и так ненавидел этот мир, и с каждым днем ненавидел все больше и больше. Он был чужим в нем, лишним, не вписывающимся в тот образ, который было принято называть «нормой». Он знал слишком много, чтобы относиться серьезно к тому, во что верили его коллеги и посетители бара, он видел и слышал такое, во что они бы ни в жизнь бы не поверили, и все-таки он был здесь. — Придурок, — презрительно фыркала через плечо Норма Браун, симпатичная блондинка, жившая в квартире этажом выше. Стук ее каблучков эхом разносился по коридору, а несчастный Аргус оставался стоять на лестничной площадке, глупо хлопая глазами и все еще сжимая в худых пальцах пышный букет белых тюльпанов. Ненавидел-ненавидел-ненавидел. Ненавидел эту глупую жизнь, свою судьбу, ненавидел Ливерпуль и свою крохотную квартирку, ненавидел бар, где каждый вечер был вынужден разносить заказы клиентам. Ненавидел клиентов, которые были увлечены только собой, своими бессмысленными заботами, которые не видели ничего дальше своего носа, которые отказывались принимать что-то, что выходило за рамки их сознания и понимания. Ненавидел все живое. И теперь ненавидел еще и Норму Браун. Аргус был наречен при рождении великим именем, именем великана, прозванного всевидящим. Его мать верила в предназначение, верила в судьбу, верила в то, что имя даст сыну силу и удачу, даст мужество и возможности для великих свершений. Верила в то, что имя великана, сына богини Геи, может помочь ему. — Сумасшедший, и чего только босс взял его на работу! — даже после отъезда из Ливерпуля и переселения в Шотландию Филча преследовали шепотки. На новой работе, в пивной, выполненной в традиционном этническом стиле, сотрудники продолжали обсуждать его за его спиной, и он ненавидел их за это. Ночами, сидя в своей малюсенькой каморке под крышей здания паба, юноша рисовал простым черным карандашом рисунки, которые услужливо подкидывала ему память. Словно в насмешку, она показывала его внутреннему взору видения огромного просторного родительского дома в Уэльсе, где он жил до одиннадцати лет, показывала сову, которая ничего не принесла, показывала витрину магазина Оливандера, в котором Аргус никогда не был. И он рисовал, пусть и не слишком умело, но рисовал: рисовал движущиеся картины в родном доме, рисовал мать, обращавшуюся в орлицу, рисовал причудливый изгиб фасада магического банка. Иногда, в вечера, когда ему становилось особенно тоскливо, он включал старенький проигрыватель, и, слушая Либертанго, рисовал огромный замок, который ему не суждено было увидеть в жизни. Хогвартс всегда пленял его. Аргус рисовал его башенки, старательно прочерчивал суровый профиль его стен, огромное поле для квиддича, колдографию которого он видел в детстве в книге отца. Аргус фантазировал, и каждый раз замок получался каким-то особенным, волшебным, не таким, как раньше. Словно лестницы меняли направление, а комнаты изменяли местоположение. Словно все было, как в рассказах отца. Вечерами, когда выпивохи и праздные гуляки заполняли заведение, юноша метался между тяжелыми дубовыми столами, мечтая увидеть хотя бы одного волшебника. Он уже и сам не до конца верил, что все это была правда, а не игра воспаленного детского разума… Аргус Всевидящий был сыном греческого царя, рожденный ему древней богиней. Уродливый младенец, отвергнутый миром богов и людей за свою непохожесть: Ферекид писал, что у него было четыре глаза, Овидий — что сто, Псевдо-Апполодор — бессчетное множество, и так или иначе, Аргус был одинок в своем мире, отвергнутый и бессмертными, и смертными. Вероятно, мать была права, что имя ставит несмываемый отпечаток на судьбе человека. Аргус Филч тоже был отвергнут обоими мирами: сначала волшебным, а потом и маггловским. Когда ему исполнилось одиннадцать, а сова так и не принесла ему письмо из Хогвартса, ни он, ни его родители не верили и не хотели верить, что единственный сын в семье оказался сквибом, существом, заслуживающем право жизни даже меньше, чем домовые эльфы. Мать долго плакала, отец звонил через камин какому-то знакомому из Министерства, а Аргус сидел у окна, гладя по белесым перьям свою верную сипуху, все еще не веря в то, что это не ошибка. Всю свою жизнь он жил в мире, где быть волшебником было также естественно, как дышать или говорить, где сквибы казались кем-то вроде прокаженных, где мама ловко орудовала палочкой, где домовики появлялись и исчезали с щелком пальцев, где фамильная магия была чем-то само собой разумеющимся. Вот только не для него. И Аргус был вынужден исчезнуть из мира, частью которого он себя всегда считал. Боги отвергли сына Геи, и стоглазый великан спустился на землю, становясь пастухом. После того, как родители отправили сына в приют, не выдержав позора сквиба в семье, Аргусу пришлось пробовать себя в новой для себя роли. Ему было одиннадцать, он был щуплым и долговязым, не знал буквально ничего в мире магглов и только глупо моргал, когда ровесники обсуждали Формулу-1 или полёты NASA. Он не понимал, о чем идет речь, мычал что-то невразумительное, когда ему задавали вопрос, и от него все отстали, за глаза называя умственно отсталым и тупым. Аргусу было обидно. Аргусу было горько. Аргусу хотелось, чтобы его приняли за своего. Он начал тренироваться играть в бейсбол, читать энциклопедии целыми стопками, постигать историю маггловского мира, однако было уже поздно. Дети, так скорые на решения, уже вычеркнули ровесника из своего круга общения, и, как бы он ни старался, на все его предложения дружбы отвечали лишь отказами или даже насмешками. Люди не приняли Аргуса, и он ушел в скитания, скрывшись от взоров смертных. В двенадцать лет Аргус бросил бесплодные попытки найти себе друзей. У него начал ломаться голос, и он старался даже на общих занятиях помалкивать, сидя в самом дальнем углу и не высовываясь. Вместе с тем он остро тосковал по своей прошлой жизни, той, в которой он жил в доме, полном магией, той, где он не был изгоем, где он мог обсуждать квиддич и последние выборы Министра Магии в Испании. Погружаясь в свои мечты, он старался не думать о том, что мир магии выплюнул его, и фантазировал о том, что было бы, останься он в нем и по нынешний срок. Он собирал по крупицам осколки мира магии: все, что только мог найти. Он запоем читал Уайта, Толкиена, Льюиса, он часами мог сидеть, скрючившись, на подоконнике пятого этажа, жадно вгрызаясь взглядом в ровные белые книжные строчки, наполняя себя новой информацией и отражениями мира магии. Мерлин, как же он мечтал сам оказаться на месте любимых книжных героев: как Питер сражаться на мечах со злобной старой колдуньей, как Гэндальф одной лишь магией расчищать завалы камней. Как десятки его ровесников учиться в Школе Чародейства и Волшебства. В пятнадцать он резко вырос, и его прошлогодние штаны стали ему коротки. Аргус отпустил волосы, у него начал появляться первый юношеский пушок над губой, однако он все также неистово читал все, что только мог найти в библиотеке приюта. В то время, как его сверстники заводили первые романы и отношения, он жил мечтами о другой жизни, той, которая навечно была для него закрыта одним-единственным словом. Сквиб. В восемнадцать Аргус пошел работать в небольшой бар в Ливерпуле, в двадцать перебрался в Эдинбург. Вселенная, видимо, ненавидела его, и Аргус отвечал вселенной взаимностью. Он жил на мизерную зарплату официанта, после работы подрабатывал в булочной напротив, намывая в ней до блеска полы, и все также мечтал о несбыточном замке, расположенном где-то в бескрайней Шотландии. У Аргуса было множество глаз, одни из которых спали тогда, когда бодрствовали другие, и поэтому Аргус видел все. Аргус Филч тоже видел больше, чем обычный маггл, вот только прикоснуться к магии он все равно не мог. И за это он ненавидел свою чертову жизнь, мироздание, которое выбросило его, оставило замерзать на холодных камнях в одиночестве, которое отняло то самое главное, что есть у каждого мага. Возможность колдовать. Эдинбург проживал свой вечный цикл: снег стаял, обнажая мостовые, затем деревья зазеленели, отбрасывая изумрудные тени на тротуары, затем в воздухе запахло летом. По вечерам в пабе собирались теперь больше туристы: они гудели и кричали, заказывали выпивку и снова кричали. На дворе был тысяча девятьсот семидесятый год, в Мексике шел чемпионат мира по футболу, и фанаты со всего города стекались в бары и кафетерии, где на плохоньких экранах или по радио транслировались матчи. Аргус протирал бокалы за стойкой, глядя на шумных посетителей, и снова чувствовал себя чужим здесь, лишним. Ненужным. Это чувство преследовало его всегда, однако в эти минуты всеобщего единения оно проявлялось особенно ярко и Филч стискивал челюсти до скрипа, стараясь не дать себе заплакать. — Ненавижу, — тихо шептал он сквозь зубы, так, чтобы никто не слышал. Это был его личный антистресс, его личный способ с эмоциями. А по ночам в скудном свете лампы он рисовал сказочный замок и гладь бескрайнего озера у его основания. Над замком летали фигурки в ярких мантиях, на стадионе кричали болельщики, из окон виднелись серебристые силуэты призраков, и сам он, Аргус Филч, стоял там же, на трибуне, крича и подбадривая своих, вместе со всеми ожидая гола и восторженно вопя, когда охотник шел в стремительную атаку. Иногда он представлял себе, как пришел бы в родительский дом, откуда его когда-то выгнали, сослав в маггловский приют. Он был бы уже выпускником школы, ее лучшим студентом, возможно, молодым преподавателем, например, Защиты. Он постучал бы в дверь: высокий, тренированный многими годами игры в квиддич, в черной строгой мантии, и бесстрастно ждал бы, когда откроется дверь. Дверь бы открыла непременно мать. Она наклонила бы голову влево, с непониманием глядя на него, а он бы посмотрел в визитную карточку, словно не знал ее имени. — Миссис Филч, я полагаю? — он бы ничем не выдавал, что знает ее, и она кивнула бы неуверенно, не зная, что он хочет ей сказать. — Меня зовут Аргус, я преподаватель Школы Чародейства и Волшебства Хогвартс, и я прибыл чтобы поговорить с вами о возможности отправки вашей дочери, Элеоноры, на учебу в этом году. Он много думал, как бы он мог представиться так, чтобы мать не узнала его. Он любил продуманность в деталях. Вариант представления по фамилии отпадал, да и имя тоже было не лучшим вариантом, поскольку оно было довольно редко, а мать не была дурой, и могла с легкостью догадаться, кто стоит перед ней. Эту деталь Аргус еще не додумал до конца. — Насчет Элеоноры?.. — мать бы испуганно обернулась внутрь дома, словно ища глазами мужа, и молодой профессор бы подтвердил. — Именно, мадам. Позволите ли мне войти? — Да-да, конечно! — она суетливо пропустила бы его внутрь, как делала всегда, и он бы вошел: спокойный, величественный. Аргус знал, что через полгода после того, как его отправили в приют, у него родилась сестра. Однажды, когда ему было семнадцать, он ездил в родной город, хотел посмотреть на родителей и дом. Тогда-то он и увидел ее: маленькую и веселую. Нора, как он назвал ее про себя, хохоча прыгала через лужи, разбрызгивая их ножками в желтых резиновых сапогах, и впервые за много лет парень действительно счастливо улыбнулся, глядя на нее. Девочка раскидывала ручки в стороны, смешно старалась удержать равновесие, хихикала и подбрасывала над головой сорванные цветки клевера, которые снегопадом пролетали мимо нее, падая в осенние лужи и кружась в них. А потом она убежала к забору, за которым стоял особняк Филчей, и юноша еще долго стоял около той лужи, рассматривая собственное отражение в окружении плавающих белых бутончиков. Он присел на корточки, бережно вынул один из цветков и, отряхнув его, убрал во внутренний карман. Нора была единственным существом в мире, кого Аргус любил. Он представлял, что во время их с родителями встречи она будет пугливо выглядывать из-за угла, как будут сверкать в полутьме ее громадные ореховые глазища, как она будет восторженно смотреть на него, когда он встанет перед ней и протянет руку, представляясь. Филч воображал, что она робко пожмет его ладонь, а затем, когда он выйдет за дверь, все такой же спокойный и подчеркнуто вежливый, она с воплем бросится к матери. Ему бы хотелось быть ее любимым педагогом в школе, и тогда, во время новогодних каникул она бы сказала родителям в ответ на вопрос о том, какой предмет ее любимый: — Конечно, Защита от Темных Искусств! Вы знаете, профессор Филч он такой… такой! — Филч?! — отец подавился бы кофе, мать бы выронила серебряную ложку, а Нора бы удивленно захлопала глазами, не понимая, что в этом такого. — Ну да. Он еще приходил летом, помните? Аргус Филч. Юноша часто представлял это, протирая бокалы за стойкой в пабе или разнося подносы с закусками между столиками. Ему мучительно хотелось, чтобы сестренка гордилась им и равнялась на него, так, как равнялась Люси Певенси на Питера Певенси. Несколько раз он пытался рисовать ее, однако получалось плохо, и поэтому чаще он рисовал лишь ее схематический силуэт на фоне замка. Иногда рядом шел и он сам: высокий, стройный, все в той же простой черной мантии. Был конец июня; шел финал чемпионата мира по футболу, матч Бразилия-Италия, и Бонинсенья только что сравнял счет, когда в пивную зашел высокий мужчина с окладистой серебристой бородой. Он был одет в щеголеватый синий костюм, и, несмотря на довольно солидный возраст, выглядел очень импозантно. Оглядев забитое людьми помещение, он протолкался к барной стойке и уселся за нее, заказав у Аргуса виски. Тот наполнил стакан, передал его гостю и вернулся к своим мыслям и протиранию бокалов, когда вдруг посетитель заговорил. Голос был низким и певучим, определенно поставленным множеством выступлений на публике. — Необычно ощущать себя среди магглов, да? Аргус вздрогнул. Сначала он решил, что ослышался, затем — что эта совершенно пустяковая фраза предназначалась не ему, однако мужчина глядел на него с тем ленивым выражением, какое бывает, когда заводишь ничего не значащую пустяковую беседу. Голубые глаза блеснули за очками. — Простите, сэр, боюсь, я не понимаю… — Признаться, я тоже не очень-то люблю футбол, — странный гость вытянул ноги, улыбаясь лукавой улыбкой. — Но я никак не ожидал, что встречу в этом заведении не маггла. — Я тоже не ожидал, что встречу мага, — настороженно кивнул Аргус, откладывая тряпку и опираясь о стойку. — Признаться, за все время, пока я здесь, я не замечал, чтобы кто-то из волшебников заходил сюда. — Неудивительно, — пожал плечами гость, а затем, словно вспомнив что-то, встрепенулся. — Я совсем забыл представиться, прошу прощения. Альбус Дамблдор, — он протянул руку, и юноша удивился, какой цепкой оказалась хватка нового знакомого. — Аргус Филч, — представился он, во все глаза глядя на Дамблдора. Впервые за много лет, с тех самых пор, как его выпроводили из родного дома, он видел настоящего мага. Имя этого чародея звучало знакомо, однако Аргус никак не мог вспомнить, где же он его уже слышал… — Аргус, — Дамблдор довольно цокнул языком. — Древнее имя, сильное. А вот фамилию эту я не знаю. Должно быть, вы полукровка со стороны матери? — это было чистейшей правдой. — Отец полукровка, а мать чистокровная, — Аргус внезапно заметил, что в баре стало практически тихо. Он огляделся, однако его собеседник снова лукаво улыбнулся, и юноша заметил, что посетители открывают рот практически беззвучно. Раньше он никогда не видел заклятия оглушения так близко, и потому не сразу понял, что стоит с открытым ртом. — Нравится? — Дамблдор явно забавлялся. Но внезапно его голос стал серьезнее, кустистые брови свелись к переносице. — Вы ведь сквиб, я прав. Он сказал это абсолютно спокойно, словно уточнял, работает ли здесь Аргус или нет, положив подбородок на ладони. Парень отшатнулся, лишь чудом не опрокинув стойку с ингредиентами для коктейлей. — Откуда… — он не мог подобрать слов. — Что… Кто вы?!.. — Меня зовут Альбус Дамблдор, я директор Школы Чародейства и Волшебства Хогвартс, — профессор смотрел на Аргуса спокойно и слегка снисходительно, а тот только и мог, что хватать ртом воздух. На миг ему показалось, что он спит. — Если хотите, мы можем поговорить в другом месте, уверен, вы хотите о многом меня расспросить, — директор встал, отодвигая стул, и Аргус внезапно понял, что ему совершенно наплевать, что его смена закончится только через пять часов, что заведение загружено под завязку, что его, возможно, уволят уже сегодня. Он не мог упустить этот шанс. Сидя в крохотной комнате под самой крышей, они проговорили до самого утра. Дамблдор с интересом разглядывал рисунки юноши, расспрашивал его о его жизни, о том, чем он занимался последние годы, о его мечтах и надеждах. Про себя мужчина говорил мало. Сказал только, что в этом году заступает на должность директора Хогвартса, что до этого преподавал в школе, и что видит свою жизненную цель в улучшении Хогвартса. Он рассказывал о призраках, о полтергейсте, о тайных ходах и древних легендах, и Аргус вслушивался в каждое слово, боясь упустить даже малейшую частицу удивительного рассказа. У него захватывало дух от того, как близко он оказался к магии. Дамблдор с интересом разглядывал рисунки замка, развешанные по стенам, и впервые за последние десять лет Аргус не чувствовал себя чокнутым в обществе людей, он возвращался в тот мир, к которому так стремился. Когда под утро профессор уже собирался уходить, Филч с трудом сдержал почти детский вопль с мольбой остаться и не бросать его здесь. Накатила тоска. Он сгорбился, придерживая дверь перед магом, однако тот, уже стоя на лестнице, вдруг остановился, будто вспомнил что-то: — Кстати, Аргус, не хотели бы вы занять должность главного завхоза школы? — голубые глаза блеснули из-за очков-половинок. Богиня Гера приняла стоглазого Аргуса, сделав своим стражем. Милосердная богиня дала ему кров и приют, дала ремесло, и великан нашел свое место под небом.

***

— Не понимаю, чего его вообще в школе держат, — кривился Люциус Малфой, даже не пытаясь приглушить голос, чтобы Филч его не услышал. Люциус был младше его на каких-то четыре года, учился на предпоследнем курсе школы и всем сердцем презирал несчастного сквиба. Тот сжимал крепче древко метлы, которой никогда не взлететь с ним, и шептал сквозь зубы уже привычную мантру: — Ненавижу-ненавижу-ненавижу… Хогвартс был еще удивительнее, чем он себе представлял. Замок был огромным, из его окон открывался фантастический вид на горы и на озеро, на квиддичном поле стояли высокие кольца, а лестницы и правда двигались, вот только и здесь Аргус был чужим. Глядя на то, как ученики четвертого курса могут легко, одним лишь движением палочки, убрать на полу громадную лужу, разлитую этой истеричкой, Миртл, Филча брала злая обида, потому что ему, без магии, на это бы требовалось несколько часов. Бессилие душило его, а школьники только добавляли масло в огонь, перешептываясь за его спиной и хихикая. Это было ничуть не лучше, чем мыть полы в богом забытом пабе в Эдинбурге. — Простите, Аргус, но, к сожалению, вы не можете участвовать в собрании педагогов, вы ведь не преподаете, — Слизнорт пожимал плечами в притворном расстройстве, и тяжелая дверь захлопывалась прямо перед носом Филча, и юноша с трудом сдерживался, чтобы не послать к чертям этот замок, эту жизнь и самого себя. Учителя были ничуть не лучше учеников. Они, возможно, не опускались до прямых насмешек, как это делали, например, ученики, но и они глядели на сквиба с жалостью, словно он был неизлечимо болен, словно он был древним стариком, обреченным на смерть, о чем необходимо было ему сказать, однако никто не решался. Он этих сочувствующих взглядов хотелось скрыться еще больше, чем от язвительных слов Малфоя. Аргус часто думал, что же он сделал не так в прошлой жизни, что в этой его мир не принимает до такой степени. Избегая общества людей, он стал чаще исследовать само здание школы. Древние каменные стены скрывали множество загадок и тайн, секретных ходов и ниш, замаскированных лазов и даже несколько туннелей, ведущих наружу, к Хогсмиду. В свободное от работы и патрулирования время юноша частенько бродил по извилистым галереям, заглядывал в заброшенные классы, забирался на самые высокие башни и даже на черепичную крышу, откуда наблюдал, как медленно ползут по небу звезды, как светлеет и розовеет на востоке полоска неба, как поднимается солнце. Он с замиранием сердца ждал того дня, когда Нора перешагнет порог замка. Аргус совсем не знал ее, и, был уверен, сама девочка даже не догадывается, что в школе работает ее старший брат, однако парень любил ее всей той любовью, на какую только было способно его сердце, сердце, кровоточащее от ненависти ко всему миру, кроме старинного замка и маленькой волшебницы, которая должна была прибыть в замок в сентябре тысяча девятьсот семьдесят первого года. Накануне он так и не смог уснуть, терзаемый волнением, и всю ночь проворочался с боку на бок, представляя различные сценарии их встречи и знакомства. Вечером первого сентября он с нетерпением вглядывался в макушки первокурсников, которые пугливо жались к лесничему, однако не видел каштановых кудрей сестры, ровно как и не увидел их тогда, когда вел ребятишек внутрь замка, где их ждала Минерва. Маленькая курносая девочка с рыжими, словно огонек, волосами оглядывалась, ища глазами своего приятеля, которого толпа оттеснила на другой край лестницы. Двое обалдуев в самом конце процессии громко смеялись, привлекая всеобщее внимание. — Эй, не бойся, — наклонился Аргус к девчушке, улыбаясь ей так нежно, как только мог. На секунду, пока ее волосы не сверкнули огнем, ему показалось, что перед ним стоит Нора. Он не знал, как зовут эту юную волшебницу, но он не испытывал к ней ненависти, как испытывал до этого ко всем живущим. Одно лишь присутствие Элеоноры где-то здесь, в этой толпе, заставляло его душу трепетать, а сердце раскрываться. — Я и не боюсь, — пискнула девочка. У нее были удивительно зеленые глаза. — Вот и молодец, — улыбнулся Аргус еще шире, засовывая руку в карман и нащупывая там конфетку со вкусом клубники. Он хотел отдать ее Норе, и сам не знал, почему сейчас вдруг решился протянуть ее этой первокурснице. — Держи, Цветочек, и будь смелой. — Спасибо, — рыжие ресницы затрепетали, и девочка несмело улыбнулась, однако эта улыбка была самой теплой из всех, какие дарили Аргусу за всю его жизнь. — Просто… — она закусила губу, словно сомневаясь, говорить ли что-то или нет. — А вдруг все это ошибка, и Шляпа скажет, что я не волшебница?.. — в зеленых глазах плескался страх, и Аргус опустился на одно колено, глядя теперь на девочку снизу-вверх. В коридоре послышался зычный голос профессора Макгонагалл, и толпа детей стала медленно двигаться вперед. — Конечно, ты волшебница, как же иначе! — он говорил, уверенно, и девочка, кажется, верила ему. Филч не хотел, чтобы и она жила так, как жил многие годы он. — Ты станешь великой колдуньей, Цветочек, вот увидишь, поверь мне. Главное, не бойся ничего. Толпа начала уносить первокурсницу, и она только и успела, что обернуться, вскрикивая звонко: — Я Лили! Лили Эванс! — ее рыжая макушка пропала за поворотом, и юноша поднялся с колен, отряхиваясь и пряча руки в карманы. Коридор опустел. — Приятно познакомится, Лили — прошептал он, улыбаясь. Впервые, кажется, за всю его жизнь с тех пор, как он узнал, что никогда не сможет колдовать, он не чувствовал себя одиноким и брошенным. Будучи не преподавателем, Аргус не имел своего места в Большом Зале, а потому не видел церемонии распределения. Он прижался к дверям, трепетно вслушиваясь во все, что происходило за ними. Он слышал, как профессор Макгонагалл произнесла вступительные слова, как взял слово директор, как Шляпа спела песню, как началось распределение. Ровный голос Минервы зачитывал один за одним имена, следовала тишина, а затем Шляпа выкрикивала название факультета, и зал разрывался аплодисментами. Имени Элеоноры Филч не было среди произнесенных имен. Сердце замерло, истекая кровью. Вечером того же дня, после того, как закончился пир, Альбус Дамблдор нашел завхоза школы на ступенях у своего кабинета. Аргус словно постарел за один день на несколько лет, сгорбился, его щеки прочертили следы от высохших слез. Он поднял на директора безумные глаза. — Нора… — прохрипел он, и больше ни единого слова не сорвалось с его запекшихся губ. — Зайдите ко мне в кабинет, мистер Филч, — с неизменным спокойствием предложил старик, однако, это не укрылось от взгляда Аргуса, даже в его голубых глазах блестело сочувствие и жалость. Оказывается, родиться сквибом — это не простая случайность. Оказывается, младшая дочь четы Филчей тоже не имела магических сил, ровно как и ее брат. Оказывается, родители покинули свой фамильный особняк и уехали к морю, чтобы воспитывать дочь вдали от магии, раз уж ей было не суждено овладеть ею. Оказывается, Дамблдор знал все. Аргус не сказал ни слова, покидая кабинет, он в молчании дошел до главной лестницы, по ней спустился на третий этаж, свернул направо, на винтовую лестницу, ведущую к его комнате. Остановился посередине нее, прямо на старой мраморной ступени, вытоптанной за века сотнями ног студентов и преподавателей. В окно светил серп растущей луны, ослепительно яркой в безоблачную ночь. Юноша стоял на тихой узкой лестнице, глядел на черные верхушки деревьев Запретного Леса, на месяц, поднимающийся все выше и выше, на тропинку, которая вилась от замка вниз, к хижине Хагрида, на огни самой хижины, а по его впалым щекам катились крупные прозрачные слезы. Он уже не помнил пугливую рыжую Лили, которая улыбалась ему своей солнечной улыбкой всего пару часов назад, не помнил, как он мечтал встретиться с сестренкой, как глядел на это же небо всего сутки назад, еще не зная ничего. Аргус не знал, отчего ему было больнее: от того ли, что родители выкинули его, словно слепого котенка, на улицу, а сестру, даже несмотря на то, что она была сквибом, оставили, или от того, что директор даже не посчитал нужным сказать ему, как там его сестра… Великан Аргус больше не боготворил Геру. Оберегая Ио, он больше не смотрел так преданно на богиню, хоть и служил ей так же верно, как и до этого. — Ненавижу… — тихий всхлип пронесся по узкому проходу, отскакивая от стен, а затем и юноша осел на пол, пряча лицо в ладонях и горько плача, оплакивая свою жизнь и самого себя. Больше он не испытывал того щемящего чувства в груди, какое возникало раньше, стоило ему вспомнить малютку в резиновых сапогах, которая прыгала по луже. Теперь в его сердце не жило ничего, кроме ненависти. И в первую очередь — к маленькой девочке, лишенной магических сил, для которой это, тем не менее, не стало приговором. После, много лет спустя, Аргусу казалось, что в ту ночь на второе сентября он попросту умер: тихо и бесшумно, как профессор Бинс, учитель-призрак. На следующее утро полоска рассветных лучей над замком уже не казалась ему столь яркой, а замок на мгновение показался черно-серым: на фоне серого неба высились серые башни, в серых окнах горел белый свет, серые ученики в черных мантиях спешили по серым лестницами на занятия. Филч весь день не покидал своей комнаты, попросту лежа на кровати и глядя в потолок. Ему не хотелось видеть ни Люциуса с его насмешками, ни лицемера-директора, ни жалостливо-снисходительного Слизнорта, ни малютку Лили, которая наверняка уже знала, что он сквиб, и стыдливо отвернулась бы при встрече. Ему казалось, что его сердце, истекающее кровью еще вчера, сегодня замерло в засохших оковах этой самой крови, которые с каждым часом становились все сильнее и сильнее. Как и в юношестве, в приюте, Аргус лежал на спине, глядя в серый потолок, а перед его глазами проносились картины. Только если раньше это были картины прошлого, подкидываемые воображением, сейчас это были картины совсем другого рода, те, которых парень никогда не видел: на них стройная девочка с каштановыми волосами обнимала родителей, а они смеялись, держа ее на руках, а потом шли втроем вдоль бескрайнего пляжа, на котором высился их новый дом, выстроенный специально для того, чтобы любимая дочь могла бы расти в любви вдали от мира магии, шаг за шагом ища свое место в мире магглов. Элеонора смеялась, улыбалась, счастливо жмурилась на солнце, и в этих видениях океан сверкал синевой, солнце жгло желтыми лучами, зеленая осока колыхалась на ветру, а фиолетовое платье матери, ее любимое, развевалось, словно парус невиданного фрегата. А Хогвартс встречал серостью. Аргус плакал всего одну ночь, а после этого, кажется, сердце и правда превратилось в камень, и он машинально оттирал коридоры от грязи, которую школьники приносили с улицы, ругался на полтергейста, который громил холл, отводил провинившихся студентов на отработки и обратно. Он медленно оживал, просыпался, возвращался к жизни, а в груди его росло отвращение и ненависть, такие сильные, что иногда Филч и сам удивлялся, как шипы этих ядовитых цветов до сих пор не разорвали ему грудь. С появлением в школе Поттера и Блэка, тех самых первокурсников, которые шумели в день распределения, даже те минуты спокойствия, которые оставлял завхозу Пивз, пропали. Эти мальчишки устраивали больше бед, чем весь Пуффендуй и Когтевран вместе взятые, а на отработки они ходили даже чаще, чем на уроки Трансфигурации к декану. Признаться, чем-то они даже восхищали мрачного служителя порядка, однако это собственное восхищение бесило его чуть ли не больше, чем сам факт нарушения правил, и от этого он злился еще больше. Мальчишки драили кубки до блеска, оттирали полы в туалете на верхних этажах, собирали паутину и пыль в заброшенных классах, однако это не только не помогало, нет. Даже наоборот. Кажется, они от этого только сильнее распалялись, во всяком случае, проказ становилось все больше и больше, а вскоре в их число вошли и драки. Худенький Северус Снейп полусидел на полу у стены и потирал челюсть, в которую его совершенно по-маггловски ударил Джеймс, а сам Поттер удивленно держался за красную от звонкой пощечины щеку. — Не смей трогать моих друзей, ты очкастый придурок! — Лили Эванс стояла перед однокурсником, глядя на него снизу-вверх, а в глазах ее горел огонь ярости, такой, какой мог быть только у настоящего студента Гриффиндора. Аргус на секунду даже замер, глядя на эту сцену, а маленькая девочка уже подскочила к другу, помогая ему встать и гневно сверкая глазами в сторону Джеймса и Сириуса. — Но Эванс, ты же знаешь, я… — Филч не дал ему договорить, обрывая на полуслове. — Поттер и Блэк, за мной. Снейп, в Больничное Крыло, — проскрипел он, отворачиваясь, чтобы не видеть зеленых глаз Лили. Ее ненавидеть было сложнее, чем других.

***

Три года. Три года Аргус Филч жил, надежно спрятав свое израненное сердце внутри кокона из ненависти к окружающим, сокрыв искалеченную душу в плотных латах безразличия к внешнему миру, пока однажды, в октябре тысяча девятьсот семьдесят третьего, все не разлетелось, словно лопнувший воздушный шарик. Аргус мог ненавидеть Дамблдора за то, что тот беззастенчиво использовал доверявших ему людей, вертя ими, как считал нужным. Мог ненавидеть студентов Хогвартса за то, что они были волшебниками, а он, завхоз школы, нет. Аргус Филч мог ненавидеть свою сестру за то, что родители не выгнали ее прочь из дома, как в свое время выгнали его. Но стоглазый великан Аргус никогда не мог ненавидеть свою сестру Мнемосину. Мнемосина значит память. Он узнал о случившемся из «Ежедневного Пророка», который со скорбным выражением лица передал ему профессор Защиты, и в тот самый момент все защитные преграды, все стены и все доспехи рухнули, а сквозь трещины и вскрывшиеся раны из сердца снова полилась горячая алая кровь. Элеонора Филч, единственная дочь Кассандры Филч, в девичестве Блэк, найдена мертвой в собственной комнате. Девочка покончила с собой, выпив яд. У тела найдена предсмертная записка. Безутешная мать сошла с ума, она кричит проклятия в сторону богов, клянет мужа именем Аякса и взывает к Афине Палладе, прося ту вернуть ей ее дитя. Лист желтоватой бумаги бессильно выпал из ослабевших пальцев юноши, спланировав на пол и сиротливо прижавшись к начищенному до блеска ботинку. Тело Аргуса била сильная дрожь, руки ходили ходуном, глаза безумно оглядывали коридор, словно ища какую-то подсказку, намек, что все, что происходит — только иллюзия, только сон, обман воображения. Что ничего нет, что это ложь. Что Нора, его маленькая милая Нора, жива и здорова, что она счастлива где-то далеко, что его мать не зовет по имени осквернителя чести своей тезки, который умер более трех тысяч лет назад. Мать всегда верила в предназначение, верила в судьбу, верила в то, что имя великой королевы Франции и Англии даст дочери достаточно сил и удачи. Кассандра Филч вечно забывала, каким именем была наречена она сама. И вечно забывала, что не нужно быть великим, чтобы быть счастливым. Ученики с опаской смотрели на плачущего завхоза, который сотрясался в рыданиях прямо посреди коридора, и спешили обойти его стороной, а он даже не думал уйти в более уединенное место: ему было все равно. В конце концов его увела профессор Макгонагалл, утянувшая его в Больничное Крыло, где несчастный и разбитый горем молодой человек погрузился под воздействием лекарств в тяжелый и беспокойный сон. Сквозь плотную пелену небытия он видел греческие галеры, высокие стены Трои и воинов под ними, видел простоволосую девушку, предрекавшую городу гибель, видел молодого воина, который силой брал ее у подножия памятника Афине. Видел величественную королеву, сидящую в седле и ведущую армию рыцарей во Второй Крестовый Поход, Алиенору Аквитанскую, которая благославляла сына на долгое правление славной Англией. Видел безобразного многоглазого великана, обреченного на одиночество. Видел сотни картин, сплетенных злым роком в одну его судьбу, а подушка его намокала от слез, потому что за спинами пророчиц и царей, воинов и великанов виднелась щупленькая девочка с русыми кудрями. Она смеялась, разбрызгивая сапогами воду из лужи, а Аргус стоял, не в силах подойти ближе и присесть на корточки около нее, улыбнуться, сказать, что всегда любил ее. И что любит и сейчас. А за плетеной оградой парка стояли отец и мать, тоже улыбающиеся, с любовью глядящие на дочку, и Аргус плакал, потому что его мать была безумна, потому что она не вынесла потери своего единственного ребенка. Потому что она кричала и винила во всем Аякса, который умер еще тогда, когда Троя только пала. Слезы лились из всех ста глаз великана, и мать-Гея плакала с ним, чувствуя его боль. А ведь ненавидеть других всегда проще, чем ненавидеть себя, верно? Не так больно, не так страшно, не так обреченно. Когда ненавидишь других, от них можно скрыться, можно спрятаться, можно убежать далеко-далеко, забиться за полог собственной кровати, а вот если ты ненавидишь себя… Как можно убежать от себя? Аргус ненавидел себя. Ненавидел яростно, остро, так, как умел только он, всей душой и сердцем, так, как любил свою маленькую Нору, которая теперь навеки успокоилась, уснула, упокоилась в сырой земле. Он ненавидел себя, готов был голыми руками выцарапать себе глаза за то, что посмел когда-то подумать об этой невинной девочке что-то плохое лишь за то, что она, встретившись с тем же несчастьем, что и он, оказалась счастливее и не была вынуждена терпеть насмешки сверстников в грязном маггловском приюте. Все негодование, вся желчь, которая раньше скапливалась у него на кончике языка при воспоминаниях о семье, теперь обратились против него же. Он не мог ненавидеть память о сестре. Не мог ненавидеть мать, которая лежала в Мунго, убежденная в том, что является дочерью Приама и Гекубы. Не мог ненавидеть отца, который теперь остался один, также, как и когда-то сам Аргус. Он стал хуже следить за собой. Если раньше его ботинки всегда сверкали, а мантия была не только свежепостиранной, но еще и отглаженной, то сейчас он позволял себе не менять ее несколько дней. Он все также брился каждое утро, педантично отдавал рубашки в прачечную каждый вечер, заправлял кровать при выходе из комнаты и держал бумаги в кабинете в идеальном порядке, но больше не отглаживал воротничок, едва заметный из-за черной мантии, не полировал ботинки, не вычищал до блеска рамы портретов в коридорах. Теперь он больше молчал, когда отводил учеников на отработку, но, кажется, эта молчаливость пугала их гораздо больше, чем те отповеди, которые он читал им раньше. Даже Блэк, кажется, немного присмирел, хотя, кажется, уж этот-то точно был неисправим. Забавно: раньше Аргус даже и не знал, что состоит в родстве с этим малолетним придурком. Сириус (имя-то какое!) был определенно талантлив, он выделялся даже среди своего курса, безусловно очень одаренного, однако, кажется, он никогда и не думал о том, чтобы пускать свои способности во благо. Филч не сомневался, что рано или поздно этот мальчишка закончит свои похождения в Азкабане, и кто знает, за что. Сириус Блэк был способен на многое. Он был почти неукротим, не знал почти никаких авторитетов, почти всегда делал то, что хотел, но всегда оставалось это самое «почти». И им была Лили Эванс. За прошедшие три с лишним года она сильно вытянулась, похорошела, и теперь она стала действительно привлекательной молодой девушкой. Никто не знал, в чем был секрет ее обаяния, ее необъяснимой власти над сердцами окружающих, однако ни для кого уже давно не было тайной, как преданно и беззаветно был влюблен в нее главный прохиндей всей школы, Джеймс Поттер. Мальчишка краснел и заикался, если Лили что-то спрашивала у него, громко смеялся и неловко потирал голову, если она находилась поблизости, всячески старался оказаться поближе к рыжей волшебнице, которая, кажется, была единственной, кто все еще не верил в его чувства. Раз за разом она отвергала его, предпочитая спортивному и не лишенному обаяния однокурснику хмурого Снейпа. Кажется, этот факт будоражил умы не только студентов, но и преподавателей. Филч не раз замечал заинтересованные взгляды Слизнорта, Стебль, Макгонагалл, а порой даже и Дамблдора, которые с любопытством наблюдали за очередной стычкой Поттера и Эванс, вызванной, несомненно, ссорой Мародеров с Северусом Снейпом. Поттер поправлял очки, явно чувствуя себя не в своей тарелке и пытаясь примириться с рыжей фурией, однако Лили не знала пощады и хлестко припечатывала однокурсника к стене все новыми и новыми эпитетами, описывающими его. Лили Эванс была действительно единственной, кто мог повлиять на неуправляемых гриффиндорцев. Шли последние дни октября тысяча девятьсот семьдесят четвертого, когда Лили Эванс, староста девочек от Гриффиндора, подошла в коридоре третьего этажа к Аргусу, который терпеливо вытирал пыль с рамы ворчащего портрета какой-то пышнотелой мадам. — Вот, — девочка бесстрашно глядела в глаза школьному смотрителю, протягивая ему в вытянутой руке какой-то сверток в красной упаковке. Филч недоверчиво перевел взгляд со студентки на подарок и обратно, прикидывая, могла ли эта безукоризненно правильная гриффиндорка пытаться накормить его какой-то дрянью, как уже не раз и не два делали Поттер с дружками. — Что это? — он осторожно потянулся, чтобы принять сверток, однако так и замер, огороженный ее ответом. — Сегодня ровно год, я права? Та девочка, Элеонора Филч, она ведь… — Моя родная сестра, — закончил за нее Аргус, сглатывая. Плечи его бессильно опустились вниз, поникнув. Он никогда и ни с кем не говорил об этом до этого дня. Они сидели все на той же крыше, где когда-то Филч встречал рассветы, очарованный мощью древнего замка. Подумать только, сколько правил он нарушил, когда привел сюда школьницу. Когда Лили аккуратно развернула сверток, и Аргус с удивлением обнаружил внутри самые обычные конфеты, круглые и небольшие, посыпанные снаружи пудрой и ореховой стружкой. Клубничные. Девушка плотнее закуталась в теплую мантию, прячась от промозглого осеннего ветра, а Филч с неожиданной для себя откровенностью говорил и говорил. Про Кассандру, предрекшую падение Трои, про стоглазого великана, отвергнутого и людьми, и богами, про великую королеву Англии, которая вела на бой сотни воинов. Про маггловский приют, где никто не верил его рассказам о колдунах, ведьмах, Мерлине и Моргане, где его избегали, называя уродцем и сумасшедшим. Про Дамблдора и поистине магическое появление Аргуса в Хогвартсе, про тайные ходы и башни, про рассветы на крыше и презрительные взгляды картин на него, сквиба. Про сестру, которую он видел всего лишь раз. А Лили молчала, подтянув колени к груди о обняв их, укутавшись в мантию, глядя своими громадными зелеными глазами на скорчившегося человека рядом. Сейчас он казался ей совсем другим, чем она представляла его раньше. После того, как он договорил, оба долго молчали. — Знаете, а моя сестра ведь маггла, — наконец-то нарушила тишину Лили. — Она старше меня всего на год, мы всегда были лучшими подругами, пока я не получила письмо из школы. Поначалу мы пытались удержать отношения, но сейчас… Она ненавидит меня, а все потому, что я волшебница, а она нет. Я имею в виду, разве это достаточная причина? — Знаешь ли, это тяжело, не ненавидеть… — Филч не смотрел на студентку, однако даже периферией зрения видел ее светлое лицо в обрамлении огненных волос и яркие контрастные зеленые глаза. — Наверное, мне этого не понять, — прозвучало как-то по-детски, но вместе с тем сама фраза, признание, что она не может до конца понять собеседника, значила как раз обратное. Аргус вздрогнул, поворачиваясь к девочке. — Не понять, — эхом отозвался он. А затем вдруг добавил, сам не зная, зачем. — И не надо. Не нужно понимать, как нужно ненавидеть. Это не приносит удовлетворения. Они иногда сидели вот так вот, разговаривая и вслушиваюсь в тишину вечеров. В этих посиделках не было ничего такого, о чем могли бы подумать однокурсники Лили, узнай они о них, лишь одиночество и боль, которые отважная девочка отчего-то готова была принимать и впитывать, давая мрачному и нелюдимому завхозу несколько месяцев облегчения. Возможно, эти встречи заставляли ее примириться с фактической потерей сестры, а, возможно, это был врожденный альтруизм Эванс. Филч не знал этого. Знал только, что для него эти встречи на крыше значили действительно многое, а еще то, что он больше не смог бы возненавидеть эту забавную в своей наивности и вере в людей девушку. Она слушала его, угощала конфетами и сладостями, неизменно клубничными, и иногда рассказывала и о своей жизни. О родителях-магглах, о старшей сестре, о лучшем друге, которого она, как ей казалось, теряет с каждым днем все больше и больше, о надоедливых Поттере и Мародерах, которые окружили ее гиперопекой, сопровождая даже на дежурствах. — Просто Поттер любит тебя, вот и все, — усмехнулся Аргус однажды, когда Лили в очередной раз темпераментно рассказывала о том, как парень поставил ее в неудобное положение, на этот раз ввязавшись в драку со слизеринцем. — Любит? — моргнула Эванс, удивленная. — Нет, — покачала головой, улыбнувшись. — Такие как он не умеют любить. — Все умеют любить, — возразил завхоз, пожимая плечами. — Поттер, конечно, редкостная бестолочь, а козел еще больший, но вот в искренности его чувств можно не сомневаться. Это случилось в середине мая, а меньше, чем через месяц, Снейп окончательно потерял право зваться другом рыжей старосты. Филч не присутствовал при той сцене у озера, однако знал из разговоров призраков, что сцена была действительно мерзкой, и что Северус получил по заслугам. Лили почти весь вечер проплакала в своей комнате, и Аргус, сам не зная, почему, спустился на Кухню, прося домовиков о пакетике клубничной тянучки. Не без труда — все-таки он был сквибом, и эльфы не очень-то уважали его — он смог получить желаемое, а затем с совой отправить Эванс. Почему-то в тот момент, когда величественная сипуха хлопнула крыльями, ему показалось, что в ее когтях находится письмо с косой надписью: «Элеоноре»… В сентябре следующего учебного года весь замок мог видеть, как Джеймс Поттер сияет, словно начищенный галеон, а все оттого, что Лили Эванс наконец-то согласилась пойти с ним на свидание. Несмотря на то, что Аргус был рад за девушку, к которой относился почти с братской теплотой, он весь день ворчал и бранился под нос. Поклонницы несносного очкарика, а заодно и Снейп, будто с катушек слетели, а потому несколько доспехов в подземельях были сбиты с постаментов, несколько коридоров были оцеплены из-за сглазов в них, и, в дополнение парада, впала в истерику Плакса Миртл, также влюбленная в Поттера. Проклятый сердцеед, чтоб ему с метлы упасть на матче! Впрочем, улыбка Лили после свидания стоила того. В годовщину смерти Норы Аргус снова весь вечер просидел на крыше. Изменяя своему вечному правилу трезвости, он позволил себе выпить сливочного пива и планировал было уже идти вниз, когда сзади послышались осторожные шаги. — Не помешаю? — Лили аккуратно уселась рядом, вытаскивая из сумки упаковку маггловского мармелада с клубникой и кулек магических шипучек. — Я попросила сестру прислать мне чего-нибудь, но сова задержалась. Я пришла, как только она принесла конфеты… Над Хогвартсом горел закат, а староста школы и завхоз, нарушая три или четыре правила одномоментно, сидели на крыше, глядя на него. — Давно хотел спросить… Почему всегда клубника? — Лили удивленно повернулась, хлопая глазами. — Ну как же… Неужели вы не помните? — Аргус отрицательно покачал головой, не понимая, о чем она говорит. — Перед распределением на первом курсе. Вы дали мне тогда клубничную конфету и сказали, чтобы я ничего не боялась. Я и стараюсь не бояться…

***

Меньше чем через год после того, как Лили, Блэк, Поттер, Снейп и остальные покинули школу, Аргус получил вместе с роскошным филином длинный белый конверт, на котором аккуратным почерком зелеными чернилами было выведено его имя и адрес. Филч разорвал конверт, и оттуда выпала простая картонная открытка, с которой улыбались Лили и Джеймс. Это было приглашение на свадьбу. Мужчина поднял его, покрутил в руках, и внезапно под фотографией проступила еще одна надпись, выведенная все тем же аккуратным почерком: «Вы были правы тогда: он действительно любит меня. Спасибо вам.» Аргус поймал себя на том, что улыбается, почти видя, как серьезная девушка, бывшая староста школы, сосредоточенно выводит эти строки. Он также поймал себя и на том, что впервые за все время работы в школе скучает по кому-то из выпускников: ему не хватало и шумных Мародеров, и гама их фанаток, толпящихся у кабинетов, и взрывов хохота в коридорах, и шушуканья профессоров, обсуждающих развитие отношений Поттера и Эванс. И больше всего ему не хватало именно Лили. Было ли это очередной шуткой судьбы, но эта рыжая школьница стала его первым и единственным настоящим другом. На свадьбу он так и не пришел. Он и сам не знал, почему. Он и дальше вел свою в целом однотипную и размеренную жизнь школьного смотрителя: осматривал коридоры, ссорился с Пивзом, отчитывал и пугал нарушителей, патрулировал коридоры, но нет-нет и забирался на крышу, где сидел и смотрел на то, как садится солнечный диск. Кажется, Аргус примирился с тем, кто он. Во всяком случае, больше он не испытывал лютой ненависти и зависти ко всем, кто в отличие от него обладал магическим даром: теперь он мог даже перекинуться дежурной шуткой с мадам Пинс, к которой частенько заглядывал вечерами. Школьники, жадные до слухов, начали поговаривать о романе между завхозом и библиотекаршей, однако на самом деле все было куда прозаичнее и банальнее. Сидя в ярких лучах дневного солнца, пока все школьники были на утренних парах, Филч с интересом читал книги в цветастых переплетах, которые доставал с самых верхних полок. Это были и романы, и исторические трактаты, и философия, и учебники — с той же страстью, что и в юности, еще в бытность воспитанником приюта, Аргус поглощал книги, написанные магами. Он словно уносился в другой мир. Он читал о героях и драконах, о заклинаниях, об оборотнях и гигантских пауках, и, кажется, заново узнавал уже вроде бы знакомый ему мир. Вынырнув из своего кокона боли, в котором он замкнулся те три года после смерти Норы, он увидел вокруг то, что уж скорее не желал бы видеть. Зрела война. Об этом кричали заголовки газет, новостные плакаты на стенде в Хогсмиде, это было видно по слишком рано повзрослевшим взглядам школьников, которые вырастали куда раньше, чем следовало детям их возраста. Аргус не хотел оставаться в стороне. Он не был волшебником, но он не был и магглом: он был сквибом, тем, кто все видит, а, значит, он все-таки мог принести кое-какую пользу. Он пока не знал какую, но однозначно мог, Филч верил в это, а потому читал, читал столько, сколько только мог, старался подчерпнуть крупицы информации, которые могли бы помочь ему. Он наблюдал за студентами, по ночам бдел в сторожке у ворот, охраняя сон учеников и учителей, и впервые, кажется, в жизни действительно чувствовал себя частью чего-то настоящего. А в октябре семьдесят девятого он перестал делить одиночество с самим собой. Лили приезжала в Хогвартс каждый год, на годовщину смерти Норы. Она здоровалась с учителями и знакомыми учениками, любезничала с призраками, обнимала Хагрида, а под вечер приходила к Аргусу, неизменно принося что-нибудь со вкусом клубники. Они говорили. Говорили много, говорили о важном, о том, о чем нужно говорить, хотя бы иногда. Говорили о жизни, об одиночестве, о любви и ненависти, о судьбе и выборе, говорили об именах и пророчествах, говорили о войне и смерти. Лили была действительно смелой, и она не боялась смерти. Аргус стыдился этого, но иногда он мечтал о том, чтобы умереть. В октябре семьдесят девятого, когда со смерти Элеоноры исполнялось шесть лет, миссис Поттер прибыла в Хогвартс не одна. Удерживая что-то маленькое на руках у сердца, она вошла в комнатушку Аргуса раньше, чем обычно, деликатно прокашлявшись у входа. — Мистер Филч, здравствуйте, — он обернулся, и в этот момент его глаза встретились с двумя другими: маленькими, янтарными, с вертикальным зрачком. — Правда она красавица? Серый котенок с интересом смотрел на мужчину, смешно подергивая левым ушком. Потом Аргус будет еще не раз вспоминать этот момент, момент своей первой встречи с самым дорогим в его жизни существом. Котенок смешно чихнул, зажмурившись, и Филч внезапно понял, что Лили смеется. — Простите, — она никак не могла успокоиться. — Простите меня, пожалуйста, просто я никогда не видела у вас такого выражения лица. Не бойтесь, возьмите ее на руки, она ваша. Это наш с Джеймсом подарок вам. — Так ты у нас девочка, да? — голос завхоза звучал неуверенно, немного дрожал, но кошка резво ухватилась за его рукав, перебираясь к нему на руки. Он затаил дыхание, глядя, как животное урчит, потираясь головой о его жилетку. — Сириус нашел ее в лесу, — подала голос Лили, о присутствии которой в комнате Аргус почти забыл. — Она была в разоренном гнезде жмыров, вероятно, она полукровка, хотя точно этого знать, конечно, нельзя. — У нее есть имя? — родословная котенка его совсем не интересовала, по крайней мере, не сейчас. Наверное, это и называется любовью с первого взгляда: с самой первой секунды, стоило глазам человека и зверя встретиться, оба поняли, что они нашли то, в чем так долго нуждались. Кошка блаженно прикрыла веки, зарываясь носом в мантию сквиба, а тот между тем осторожно гладил ее пониже шеи, словно она была хрустальной. — Нет, но… — Поттер явно замялась, словно думая, говорить что-то или нет, однако после секундного колебания продолжила. — Я ее называла котенком Норы, Норрис*… — Так ты Норрис, — снова обратился Аргус к своему новому другу, и та заурчала, словно паровоз на перроне, вероятно, тем самым одобряя свое новое имя. С тех пор завхоз и его питомец стали неразлучны. Поначалу, когда Норрис была еще малюткой, ей было тяжело ходить подолгу, и она гордо ездила на плече своего хозяина, зорко вглядываясь в полутемные коридоры и пронзительно мяукая, если видела что-то, что ей не нравилось. Она быстро поняла правила игры, выучила рамки дозволенности студентов и стала выполнять обязанности надзирателя за школьными правилами с такой тщательностью, что профессор Макгонагалл даже сократила количество дежурств старост, поскольку кошка успешно выполняла всю работу за них. Родство со жмырами давало ей еще более чуткий слух, острое зрение, лучший нюх, чем у ее собратьев-котов, а потому скрыться от вездесущей Норрис было сложно. Вечерами, закончив патрулировать коридоры, они часто сидели с Филчем вдвоем, и он рассказывал ей что-нибудь или читал вслух. Острый разум, ничуть не хуже, чем человеческий, делал из нее отличного слушателя, и парочка могла вести такой вот своеобразный диалог многие часы, в течение которых они успевали обсудить десятки разных вещей. Аргус чувствовал, что он больше не один. Теперь он больше никогда не будет один, его сердце заросло, а старые шрамы затянулись свежей кожей. Пожалуй, он мог даже сказать, что был теперь счастлив.

***

В октябре восемьдесят первого года Лили Поттер выглядела усталой. Сказывалась жизнь с маленьким ребенком, ему был всего-то год с небольшим, а потому она забежала буквально на час, однако взяла с Аргуса честное слово, что он приедет в ноябре на выходных к ним, в Годрикову Впадину. — Я бы хотела познакомить вас с Джимом, — пояснила она, почесывая блаженствующую Норрис за ушком. — Я понимаю, что вы не очень-то ладили, когда мы учились в школе, но теперь, когда все его пакости идут только на хорошее дело, мне кажется, вы найдете общий язык. Да? — она подняла свои зеленые глазища с такой надеждой, что Филч только и мог, что ответить, вздохнул. — Да, конечно, — и в этот момент — он был уверен — Норрис приоткрыла левый глаз, почти что хихикая. Что ж, и правда, в этом не было ничего такого, чтобы познакомиться с Поттером. Кроме того, Аргус действительно хотел увидеть сына Лили, маленького карапуза, которого до этого видел лишь на колдографии, которую ему показывала молодая мать, хотел увидеть, как эта маленькая новая жизнь растет, окруженная любовью родителей, как Джеймс сажает Гарри на игрушечную летающую метлу, как… Ничего этого он так никогда и не увидел. В ночь на Хэллоуин он проснулся, расталкиваемый кошкой, и, когда они вылетели в коридор, они увидели Минерву Макгонагалл, которая спешила куда-то по мосту, уходя из замка. А наутро в газете Аргус снова увидел колдографию Гарри Поттера, Мальчика-Который-Выжил. И сердце снова остановилось, оглушенное и пронзенное насквозь. Он не помнил, как жил эти три дня до похорон. Не помнил, что ел, когда спал, и спал ли вообще, только помнил ее белое лицо с закрытыми глазами, ее огненно-рыжие волосы, каких не может быть, не должно быть у мертвецов, ее руки со слишком тонкими запястьями. Кто-то накрыл гроб крышкой. Кто-то опустил его в вырытую яму. Кто-то бросил первую горсть земли. Аргус не помнил этого. Он помнил, словно это опечаталось у него на внутренней стороне век, ее бледное лицо, столь же бледное лицо ее мужа, лежащего в соседнем гробу, и еще более бледное лицо Ремуса Люпина, который, кажется, тоже умер в то мгновение, когда крышки гробов в деревянным стуком закрылись, навсегда пряча от этого мира Лили и Джеймса Поттеров, которые своими жизнями проложили тропу, ведущую их сына к жизни. Аргус не знал, плакал он или нет. Не знал, как долго он стоял у свежих могил, не знал, кто стоял вместе с ним тут же — вероятно, Люпин тоже не уходил по поздней ночи, мертвец на могилах мертвецов. Аргус знал только то, что его девочка, та рыжая курносая первокурсница, которая обещала быть смелой, больше не улыбнется ему. Никогда. Норрис не знала, что ей делать. Вместе со своим хозяином она тоже ничего не ела, ничего не делала, только сидела у его ног, задрав голову вверх и глядя на его острый профиль, черты которого еще больше обострились за последние дни. Все зеркала, все окна в комнате были разбиты, и, если бы не теплая шерсть, кошка бы вероятно замерзла. Филч же не чувствовал холода. Он топтал ногами осколки, превращая их в пыль, потому что с каждой гладкой поверхности, из каждого зеркала или оконного стекла на него смотрели тусклые в своей смерти зеленые глаза. Глаза Лили. Глаза мертвой Лили. Если бы Аргус только мог что-то исправить… Двадцать девятого октября умерла Элеонора. Тридцать первого Лили. Маги праздновали падение Темного Лорда, магглы тоже праздновали, хотя и не знали, что, и во всей Англии царило счастье, потому что больше не придется трястись по ночам, гадая, придет ли Тот-Кого-Нельзя-Называть сегодня или нет, вот только в каморке завхоза Хогвартса счастье навсегда умерло, убитое зеленым лучом, забравшим жизнь храброй рыжей старосты, которая не испугалась подойти ко всегда мрачному завхозу, чтобы вручить ему клубничные конфеты. Норрис отчаянно мяукала, не зная, что она может сделать, всем своим кошачьим сердцем чувствуя, как больно ее человеку. Если бы кошки умели плакать, она бы точно заплакала. Через четыре дня после похорон дверь в каморку Филча скрипнула, пропуская внутрь директора и какого-то тучного человечка, сопровождавшего его. В любой другой день Аргус бы тут же вскочил со своего места, приветствуя гостя и узнавая в нем Министра Магии, однако сегодня он даже не повернулся. Не повернулся он и тогда, когда его позвали по имени, и тогда, когда Министр высказался о его мужестве, раз он работает в магической организации, не имея магических навыков. Аргус молчал, уставившись на собственные руки. Норрис зашипела, выгибая спину и вставая между хозяином и незваными гостями. — Я зачем пришел-то, — прокашлялся чиновник, чувствуя себя явно не в своей тарелке. — Я здесь, чтобы исполнить последнюю волю Лилиан Поттер, которую она изложила в своем завещании. Завхоз медленно повернулся, глядя на говорящего так, словно ждал, что тот сейчас испарится в воздухе, однако этого не произошло. — Вот как? — голос Аргуса звенел, это был уже не его голос, это был голос крови семейства Блэк, которая текла в венах Филча. Голос чистокровного аристократа, голос человека, который знает себе цену. — Да, — министр судорожно расслабил воротничок, явно нервничая. — Мистер и миссис Поттер завещали все свое состояние сыну, не считая небольших денежных сумм на имена друзей, и, кроме того, в завещании отдельно упомянуты вы, мистер Филч, — он вынул из-за пазухи плотный коричневый конверт большого формата, и, неуклюже сделав шаг вперед, передал его Аргусу. — Это все? — подчеркнуто вежливо поинтересовался завхоз, и Дамблдор, улыбнувшись этой своей полуулыбкой, поспешил распахнуть дверь перед своим спутником. Стоило ей закрыться, как Аргус вскочил, в невиданном для себя приступе гнева бросая в ничем не повинную створку тяжелый дубовый стул. На лестнице послышалось испуганное ойканье министра. Он долго не решался открыть конверт. Ему казалось, что вместе с эти что-то тут же необратимо изменится: если раньше все это могло сойти за сон, то точно не после того, как он увидит, что же ему оставила Лили. Внутри Аргуса все еще теплилась иррациональная глупая надежда на то, что все это только нелепое недоразумение, злой розыгрыш проходимцев-Мародеров, да что угодно… Норрис запрыгнула на стол, грациозно усаживаясь и оборачивая длинный хвост вокруг лап. Громко и призывно мяукнула, носом подталкивая к хозяину конверт, однако тот его не взял в руки. Кошка подтолкнула еще раз. Еще и еще. Наконец, Филч поднял конверт, машинально переворачивая и всматриваясь в адрес, но тот бы написан незнакомым почерком, явно принадлежащим кому-то из министерских шавок. Словно газетная страница восемь лет назад, так и сейчас конверт и все его содержимое выпали из ослабевших пальцев завхоза. Гермес отрубил голову стоглазому великану, усыпив его. На полу, среди тысяч крошечных осколков, лежал пустой пергамент, сложенный во много раз, а еще записка, выведенная ровным аккуратным почерком Лили Эванс. «Дорогой мистер Филч, Если вы читаете это, вероятно, я уже мертва. Я не знаю, как и при каких обстоятельствах это произошло, но я могу точно сказать вам одно: я не боялась. Спасибо вам за то, что вы научили меня лицом встречать все страхи, спасибо вам, что сделали меня гриффиндоркой. Сохраните этот пергамент, и, возможно, когда-нибудь он сослужит вам добрую службу, главное помните одно: фразу, которую нужно произнести. Торжественно клянусь, что замышляю только шалость. Шалость удалась. Искренне и всем сердцем ваша, Лили. P.S. Я не знаю, есть ли что-то там, за границей смерти, но, если есть, я клянусь, что найду Элеонору»