dance alone

В гримёрке ужасно жарко. Мало того, что данное помещение с горем пополам вмещает в себя, от силы, четыре человека, при том, что рассчитано, максимум, на пять-шесть, так именно сейчас ещё и журналистов налетело столько, будто здесь не представители Швейцарии и Литвы любезностями обмениваются, а жюри победителя конкурса вот-вот торжественно объявит. Впрочем, чрезвычайно увлечённого предстоящим знакомством кудрявого юношу это назойливое внимание со стороны папарацци никоим образом не смущает. Он привык. Мухарремай неловко переминается с ноги на ногу, в волнении заламывает руки, пристально всматриваясь в сторону полуприкрытой двери, куда уверенно указывает ему в миг оказавшийся рядом барабанщик группы "The Roop". Джон с десяти лет выступает на сцене, оставил в прошлом сотни необъятных концертных залов и не всегда справедливых решений членов суддейских составов. Да только собственные ноги ещё ни разу в жизни так предательски не подкашивались от одной только мысли о том, что сейчас, наконец-таки, он увидит его: виновника бессонных ночей, спонсора забитой памяти телефона благодаря его же сохранённым фотографиям и магнита всех здравых, и не очень, мыслей юного дарования. Вайдотас. Ну что за имя. Джон не раз певуче произносил его, непринуждённо дотрагиваясь до клавиш пианино и медленно запрокидывая голову, при этом ярко рисуя перед собой объект собственных грёз. Как это произошло? Банально до жути: в один прекрасный вечер он просто решил пересмотреть видео заявки всех своих непосредственных конкурентов и, наткнувшись на литовскую группу "The Roop", пропал. Стоило ему только несколько секунд уделить пристальному рассматриванию стоп-кадра с обворожительным солистом на начальных секундах конкурсного клипа, как юношеское сердце пропустило удар. Джон не верил в любовь, тем более с первого взгляда. Он всегда был одиноким и просто любил шоколад. По-этому возникавшее тягуче-сладкое сотрясение внутри приходилось подавлять до одури нафталиновыми доводами самому себе о том, что ЭТОГО не может быть, что ЭТО неправильно, что его НЕ ТАК воспитывали родители, да и вообще он — ПРИЛЕЖНЫЙ мальчик. Таковым и надлежало оставаться на протяжении всей последующей жизни. Дашь слабину хоть в чём-то и всё в один момент рухнет. Оттого-то вспыхнувшие так ярко чувства эти со временем притупились, но отказывать себе в пробе вожделенного имени на вкус под лёгкий аккомпанимент любимого иструмента и ночных мечтах о предстоящем знакомстве Джон не собирался. Да и не смог бы. — Ты готов? Он с минуты на минуту войдёт. — то ли шутя, то ли совершенно серьёзно подначивает и без того взволнованого швейцарца музыкант, дружески похлопывая последнего по плечу. — У меня такое чувство, будто я сейчас восьмое чудо света увижу, где же он? — в тон собеседнику парирует Мухарремай, но звонкий, чуть подрагивающий от переизбытка накативших разом эмоций голос всё-таки выдаёт скопившееся внутри напряжение от томительного ожидания. Джон грезил об этой встрече чуть ли не полтора года и вот — столь желанный момент так близок! — Где ты лазишь, — с явным укором восклицает гитарист, чуть завидев в дверях неопределённое ярко-красное пятно человеческого подобия, но тут же смягчается, глухо посмеиваясь от лисьего ответного взгляда из темноты коридора — тут уже минут десять как представитель Швейцарии ожидает знакомства с тобой. И без того неловко мнущегося в углу гримёрки Джона это замечание вводит в краску и он уже лихорадочно бегает глазами по периметру помещения в попытке найти путь отступления. Возникает глупое желание бросить всё и позорно сбежать, но дверь уже захлопывается от уверенного движения сильной мужской руки. — Ну здравствуй, сладкий — и Мухарремай теряет связь с окружающим миром, в его вселенной остаётся только Вайдотас. Они стоят в паре шагов друг от друга, несколько секунд открыто-изучающе смотрят друг-другу в глаза и что-то между ними вспыхивает в секунду. Литовец едва заметно вздёргивает бровь, мол: "чего, милый, подвис?", а Джона от этого немого вопроса будто-бы накрывает: — Я так счастлив! Так рад, что наконец-то вижу Вас! — искренне щебечет юноша, при этом улыбаясь так по-детски смущённо и вызывающе одновременно. Прикрывает ладонью с избытком выдающий эмоции рот, но карих глаз не сводит с подтянутого силуэта литовца, который секунду назад преступил порог тесной комнатки. — Ох, ну что ты? Иди сюда, подарю тебе эксклюзивную футболку с логотипом нашей группы, — Вайдотас никогда не отличался особой эмоциональностью в общении с людьми, да ещё и присутствие немалого количества сторонних наблюдателей не располагало к чему-то большему, чем дежурная дружелюбность, но, произнося эту фразу, мужчина осёкся. Уголок губ едва заметно дёрнулся вверх при взгляде на восхищённое личико швейцарца. За секунду углядев, насколько дивно сияют карие омуты этого мальчишки, который с такой преданной жадностью следит за каждым его телодвижением, Вайдотас сообразил кое-что. Так не смотрят на едва знакомых людей. И на кумиров так не смотрят. В этом пылающем взгляде был несколько иной подтекст. Или ему показалось?