шантрапа

Шестнадцать лет — это уже две тыщи восьмой. Серёжа чувствует себя взрослым. Очень взрослым, взрослым не по годам; сверстники такие тупые, просто пиздец. Олег чуть старше. На год и месяц, но сейчас это существенная разница; Олег курит и так красиво матерится, — Олегу восемнадцать, это уже почти совсем старость. Серёжа в застрое шестидесятых знает минимум два выхода на крышу, и на каждом из них они уже целовались — это любовь, не иначе, про такую и пишут в книжках. В обшарпанном подъезде на лестнице самого верхнего этажа Олег курит. Сидя на ступеньках, жмурясь, приподняв подбородок, цедит сквозь зубы сизое. Дым горький, Серёжа кашляет и делает вид, что ему тоже по кайфу; Серёжа на одной волне и тоже крутой, ну честно, Олег, смотри. Олег шутит. Серёжа облокачивается на стену спиной и коротко хехает, щёлкает Олега в зернистом свете на хуёвую камеру у кого-то подрезанной нокии; в нокии нет симки, у Серёжи нет номера: Серёжа по пьяни слишком легко раздаёт свои контакты. Олег против. Серёжа врёт ему, что уже целовался и что уже было, а сам дрожит от переизбытка чувств, когда Олег коленку сжимает и вверх медленно так ладонью ведёт, — страшно и хочется, Серёжа не дышит. В первый раз Серёжа тоже забывает дышать. Делает вид, что всё умеет и знает, а у Олега такие умелые-заботливые руки; Серёжа закрывает ладонями рот и кусает пальцы. Страшно. Но хочется. И обстановка, конечно, подстать, на что-то большее глупо было бы рассчитывать, но как-то обидно от того, насколько буднично: продавленная детдомовская кровать, судорожное выслушивание шагов в коридоре, душно, липко, в комнате холодно. Вот тебе и любовь. Вроде, даже приятно, но под конец; в табуированном сексе Серёжа разочарован и отчасти стыдно за то, каким был бревном, и что-то совсем досадное есть в том, чтоб с живота эякулят оттирать, — короче, позорно вышло. Позорно, но всё остаётся, как было. Общая динамика и их, и мира вокруг такая хуёво-кривая, такая душная, что неудачный момент близости уже не может ничё испортить. Афронт как привычка, непруха как кредо. Серёжа не умеет целоваться, Олег умеет, учит: кусает за губу, губы в губы читает стихи. (Серёжа читал, так целовались при дворе одного из Бурбонов.) Блока, Есенина. Сначала топелиус, потом гармонист пальцы льёт волной, пей со мною, паршивая сука, — Серёжа пьёт. И по грудине так резко и жарко: спирт, ацетатное винище. Лучшего не пробовали, только слышали, поэтому, в принципе, сойдёт, даже вкусно как будто. Олег усмехается на то, как Серёжа морщится на каждый глоток; Олег пьёт одеколон и занюхивает Серёжиными волосами. Такие дела. Ну, какие дела — такая и любовь. Странная, тусклая. Серёжа с Олегом вешают занавески после плановой стирки, выходит через жопу: крючки путаются, цепляют через раз. Ну, похуй. Серёжа устал и Олег снимает его с табуретки, грубо тиская и утыкаясь в загривок; Олег за Серёжу на днях отпиздил до кровавых соплей четверых с Купчаги, хотя Серёжа был сам виноват. Но тут уже неважно, тут дело принципа. За базар, говорит Олег, надо отвечать. И ножичек в руке крутит, ухмыляется. Нехорошо так. А Серёже в прикол. Серёжа из баллончика от дезодоранта и марли делает перцовку, знакомый за сиги на плече набивает «БЕС» (бей-если-сможешь), а у Олега тоже есть портак, размашистое «vagrant» по ребру ладони; они оба приютские крысы и это надо отметить. Отметить — одновременно ремарка и виноградный день в полторашке. На детской площадке, на качелях без сидушек, через час после комендантского пробивает на откровения. Серёжа раскачивается до стука подвеса об балку, запрокидывает голову, говорит: «а знаешь». И начинается. Серёжа зачем-то рассказывает, что помнит сталинку и окна такие высокие-высокие, первый этаж, в стёкла скреблась яблоня из палисадника. И в зале большой шкаф во всю стенку, там сервиз ещё стоял фарфоровый, с мадоннами, мама его не любила, папа обожал — достался от бабушки. И у мамы такие красивые рыжие волосы и дублёнка, а у папы смешная шапка, пальто и очки; зимой из садика ведут за руки, оба с работы. Новый год, дома ёлка и на столе апельсины, Серёже дарят большую машинку и энциклопедию, разрешают не идти спать, а спать так хочется, но обидно уснуть; Серёжа держится. Потом ближе к лету заносы, весь двор в снегу, а на колодце у линии теплотрасс — трава, одуванчики. Во дворе беседка, покосившиеся лазилки, Серёже нравится больше в соседнем, там больше детей и есть карусели, но мама говорит играть тут, чтоб из окна было видно; Серёжа дует губы, но слушается. Это кусками, а смутно всплывает что-то ещё: желтый свет на кухне, синяя скатерть, чайные ложки с цветными ручками. Зоопарк. Сладкая вата, вольер с птицами. Мама говорит, что ворон страшный, папа смеётся. Серёжа говорит ворону, что он красивый, чтоб не обижался на маму и вообще, ворон правда очень красивый, большой и чёрный. Потом жёлтое кресло. Глубокое, с ногами можно залезть и книжки читать. Серёжа уже очень хорошо читает, но всё же интереснее, когда читает папа, особенно мифы Древней Греции или атлас по астрономии; Серёжа любит звёзды и странных греческих богов, слишком похожих на людей, любит папу, маму и всё вокруг, кроме манки с комочками, — манку с комочками любить просто физически невозможно. Как и, оказывается, всех. Серёжину любовь к миру перчёркивают одним прекрасным вечером какие-то мудаки в подворотне: отца режут насмерть за бумажник с восьмиста рублями и потрёпанную нокию. Мама на похоронах мелово-бледная, от гроба её едва-едва оттаскивает соседка: людей мало, в основном соседи и коллеги, идёт снег. Серёжа теперь сам по себе, благо, шесть уже и большой мальчик, а мама в себе наглухо и смотрит пусто, говорит с собой, страшно смеётся, бьёт зеркала. Иногда бросается на Серёжу, Серёжа прячется в кладовке, мама царапает дверь и колотит в неё с такой силой, что вот-вот будто выломает, Серёжа зажимает рот руками, чтоб не всхлипывать; почему-то кажется, что если заплакать, станет хуже. Когда мама устаёт, она тихо скулит под дверью: сыночек, Серёженька, открой. Серёжа хочет открыть, но боится, что-то внутри мешает верить: за дверью не мама, за дверью кто-то большой и злой. И, всё же, однажды Серёжа верит. Потому что мама просит особенно жалостливо и хочется с ней обняться, как раньше, чтобы стало спокойно и тепло. Серёжа открывает дверь, видит мамины глаза: жёлтые, страшные. На шее сжимаются руки. Коридор плывёт. В себя Серёжа приходит уже у соседки, она над ним склоняется и вместе с ней склоняется врач. Серёже объясняют, что мама болеет и уехала лечиться, а Серёжа пока поживёт в специальном домике с другими детишками, — Серёжа морщится, потому что он не тупой и предпочёл бы, чтоб вещи называли своими именами. Специальный домик — детдом. Болеет — ёбнулась. Ну, типа. Олег слушает внимательно и даже сигарету поджечь забывает, по инерции грызёт фильтр. Спрашивает: — И чё, жива щас мамка? Серёжа хмыкает. — Да напиздели мне тогда. Она, как пришла в себя, подумала, что меня задушила, и на люстре повесилась. — А ты откуда знаешь? — спрашивает Олег и, спохватившись, хлопает себя по карманам. — Да соседка потом рассказала, когда я пару лет назад спросить про мамку пришёл, — Серёжа протягивает ему свою зажигалку. — Ясно, — говорит Олег. Прикуривает, затягивается. — А ты как в детдом попал? — спрашивает Серёжа. Ему в голову бьют 6,9%, иначе заткнулся бы: Олег всегда очень мрачно смотрит при попытке разворошить прошлое. — Как и все, — усмехается Олег. Он сегодня, видимо, тоже настроен на задушевные беседы. — Когда родители сдохли. Затягивается, щурится на фонарь. Молчит. Потом вдруг продолжает: — Батьку посадили, когда мне два было. Жрать было нечего, вот и полез в говно. Письма с зоны слал. Мамка к нему сначала ездила, потом перегорела. Начала мужиков водить. Батька вышел, ему всё рассказали. Пришёл, я ему дверь открыл. Помню ещё: на пороге стоит, спокойный такой. Поздоровался ещё. Мне пятихат дал, сказал, типа, сбегай в магаз, на стол купи чего, отметим воссоединение семьи. Я пошёл. Вернулся — батя в крови, мать на полу. Он её молотком для мяса захуярил. А я стою с пакетом, как еблан. Даже орать не хочется. Он мне и говорит: «блядь твоя мамаша была». И молоток полотенцем кухонным вытирает. Олег замолкает, затягивается снова. — А дальше как? — спрашивает Серёжа. — Известно, как, — Олег пожимает плечами. — Его обратно на зону, меня в батор. — Пиздец, — выдыхает Серёжа. — Пиздец, — соглашается Олег. Спрыгивает с качелей, подходит к Серёже, наклоняется, целует; у них же любовь. Серёжа вспоминает об этом и целует в ответ. Руками за шею, на себя тянет, жмурится. Олег целует в губы, пока хватает воздуха, а потом ниже-ниже-ниже, по подбородку и в шею, до ключиц, ныряя под свитер, поцелуй переходит в щекотку. Серёжа возмущённо ахает и цепляется одной рукой за качели, чтоб не сползти в песок, другой отпихивается: так просто нечестно, блин, Олег щекотки вообще не боится. Ну, и чисто по ощущениям: Олег не боится вообще ничего. Суётся на Фрунзу, цапается с местными. Серёжа потом в изрисованном подъезде свечки щупает ему рёбра: вроде целы. Олег щерится кровавым ртом: нос набок, губы лопнули, глаз подцвечен багровым, — а всё равно улыбается, конченый. Серёжа украдкой вздыхает, обнимая и прижимаясь вплотную: Олег дурной, Олег не боится, а Серёже за двоих страшно. Серёжа шепчет Олегу в самое ухо: дурак, дебил, без тебя сдохну. Олег говорит: только попробуй. И заваливает на пыльный подъездный пол, нависает сверху, целует кровавым ртом. Серёже невкусно и солоно, Серёжа отвечает на поцелуй, потом отплёвывается; фу. Но с Олегом нельзя не целоваться. При каждой возможности, когда губы проспиртованы блейзером или когда в высокой траве лесопарка комары кусают, — надо целовать, надо целоваться. Серёжа хочет с Олегом ближе и до конца, чтоб если не долго, то хотя бы счастливо, а Олег не хочет ни того, ни другого, Олег хочет пиздиться и, как принято говорить на языке эвфемизмов, заниматься любовью. Серёжа переступает через себя. Это полуигривое желание привязать и подчинить полностью, присвоить себе; Серёжа читал о таком у Сартра, Сартр обещал, что в конце будет хуёво, потому что влюблялись в свободного и другого, а этого, нового, переделанного, любить уже не захочется, — Серёжа не выносит Сартра, к счастью, так что пошёл бы он. На какой-то мразотной пьянке на чьей-то полуразгромленной хате Серёжа утаскивает Олега в ванну, запирается на щеколду, выкручивает оба крана, хотя совсем не обязательно: в комнатах гремит клубняк, себя почти не слышно. Серёжа раздевается настолько красиво, насколько может при неумении красиво раздеваться и природной угловатости, но Олег смотрит голодным волком и перед голым Серёжей встаёт на колени, вылизывает бёдра; Серёжа цепляется Олегу за волосы и не знает, как реагировать, — так хорошо и странно. От количества выпитого у Олега полустоит и Серёжа решает, что можно бы и побыть порноактриской: Олег облокачивается на бортик ванны, Серёжа пристраивается между ног и работает ртом. Сосёт, если говорить прямо. Ситуация выворачивается не под тем углом и Олег в итоге кончает Серёже на лицо и всё совсем падает, но в запасе есть смекалка и желание довести до конца: Олег трахает Серёжу пальцами, Серёжа царапает расхлябанный косяк. Позже, потные и усталые, они сидят на полу, привалившись к ванне. Кафель холодный, ванна грязная, а ещё какая-то паскуда выключает свет и выбираться придётся наощупь; Олег хлопает Серёжу по ляжке, ржёт: «с семнадцатилетием тя, Серый». Серёжа, не отдышавшись, кивает: «ага». Правда, семнадцать Серёже исполнилось уже месяца два как, и патлы уже ниже лопаток. Патлы секущиеся и капризные, вносят ещё больше несуразности в Серёжин вид, и их бы обрезать, но Олег говорит: оставь. Серёжа временно слушается. В ходе срача по хуйне демонстративно отсекает несколько прядок. Олег смотрит черными глазами, подходит вплотную; такой Олег очень страшный, Серёжа напрягается, сжимает фолдер, готовясь получать пизды и отбиваться, целясь по мягким тканям: больно и относительно безопасно. Только вот Олег не бьёт. Обнимает за плечи, говорит: прости, успокойся, ну чё ты. Серёжа роняет ножик, ножик глухо стучится об пол. Олег не бьёт, ну конечно же, блять, Олег не бьёт, он на Серёжу в жизни руку не поднимал, какого хера такая реакция, откуда вообще, — Серёжа цепляется Олегу за спину и испуганно всхлипывает: от себя самого страшно. Олег не понимает. Думает, Серёжа из-за него, из-за глупой стычки; снова просит прощения, Серёжа начинает реветь. И «всё окей, честно» так жалко и лживо звучит; лучше бы молчал, честное слово. Хотя нет, не лучше. Не тот случай, когда поможет заткнуться. В голове иногда так много мыслей, что молчать опасно: проволокой по вискам, плавит внутренней пустотой, комом ломает гортань. Серёжа стискивает ладонь Олега и говорит-говорит-говорит в такие моменты всякую чушь, чтоб просто не думать, потому что, если думать, ещё додумаешься до чего. И почти помогает. Болтовня и Олег рядом. Только перед сном милая пустота, внутренний голос, берёт верх: голос громкий или вкрадчивый, его не перебить и от него не закрыться подушкой. Он говорит Серёже гадость и дрянь. Он говорит: Олег хуёвый, Олег сделает плохо, у него отец вон чё, а мы читали про ген убийцы, помнишь? Голос шепчет, мешая уснуть: Олег однажды сорвётся, посмотри, какие у него ёбнутые глаза, он же такой дикий, когда из себя выходит, чудом держится, покалечит же, как тех, кого при тебе бил. Серёжа робко возражает, что всё хуйня и Олег не такой, но уже сомневается, — и это проблема. Потому что Серёжа начинает бояться. В подсобке, посреди швабр и мыльных тряпок, они трахаются и Олег кладёт руку на горло — Серёжа ловит паничку. И когда Олег целует, находя губами сонную, Серёжу продирает: вдруг вцепится, перегрызёт, — с т р а ш н о. Страшно и стыдно, потому что как будто выдумал, а как будто и нет. Потому что страх накатывает волнами, и то нормально, то пиздец; Серёжа путается, путает домыслы с фактами, на каждый жест достраивает башню из подтекста, — в общём, всё хуёво. Олег палит Серёжины нервяки, старается быть нежнее и это видно, но голос в башке не даёт поверить. Голос говорит: он хочет усыпить твою бдительность. Серёжа ужасается мыслям, спрашивает у зеркала: ты чё, блять, несёшь, какого хера вообще? Зеркало усмехается, сыплет доводами. Доводы убедительные, Серёжа закрывает лицо руками, истерично смеётся; блять. Очень-очень паршиво. Серёжа в паранойе своей потерялся, теперь всё проёбано. Серёжа Олегу на шею вешается, как раньше, и целует, как раньше, но — лейтмотивом в голове код красный, желание воткнуть в горло заточку, если ещё раз приблизится, а самому оттолкнуть страшно и по доброй памяти не хочется; такая вот у Серёжи любовь. И чем дальше, тем хуёвее: становится невыносимо, проблема встаёт ребром. Благо, сама решается. Олегу девятнадцать, Серёже на год меньше, но школу закончили вместе и в универ поступили в один; бюрократическая случайность или судьба, что-то про это. Олег после первой сессии машет рукой: не моё, пошло оно нахуй. Серёжа закрывается на все «отл». Олег забирает документы, получает повестку: попадает в весенний призыв, — точно, армия, как удачно, — Олег решает уйти по контракту, Серёжа целуется с ним на крышах Лиговского. Февраль и мерзко, но в животе бабочки, тело натянулось струной ожидания: когда там уже? Олег получил респект от комиссии, скоро уедет, господи, наконец-то. Серёжа целует в губы и считает дни до эмансипации. Семь, шесть, пять. Когда Олег получает перевозочные документы, Серёжа чувствует себя птицей над Невой. Четыре, три. Хочется танцевать и смеяться. Два. Почти так Серёжа и провожает Олега, в последний вечер рыдая у него на плече. Олег гладит по голове, говорит: не надо, всё будет нормально, харе, не убивайся так. Олег глупый, Олег не догадывается: Серёжа плачет от облегчения. (Один.) На перроне обнимаются. Серёжа сам сверяет номер паспорта на билете. Провожает до вагона, прикладывает ладонь к окну. Олег прикладывает с другой стороны, и Серёжины тонкие пальцы кажутся такими маленькими, просто ужас. Олег дышит на стекло, пишет: «вернусь». Серёжа улыбается и кивает. Проводница поднимается в вагон, Серёжа отходит за белую линию. Поезд медленно трогается. Олег до последнего сидит у окна, Серёжа машет ему с перрона и думает: пожалуйста, только не возвращайся. Не ко мне, не сюда. По-жа-луй-ста. Нет. Пожалуйста, — и голос в голове молчит. Он с Серёжей теперь солидарен.