Credo In Sanguinem

      Свет неприятно бьёт по глазам красными пятнами. Резко и прогоркло пахнет воском. Как ни глупо, но жечь свечи в такую рань здесь, в храме Мелитэле, обычное дело: так того требует утренняя молитва. Слова её доносятся до ушей откуда-то издалека, из того крыла, где живут будущие жрицы, струясь заунывным потоком.       – Великая мать, из тебя произошло всё, и в тебя же всё вернется. Пожалуйста, благослови работу, что мы будем делать сегодня, чтобы мы могли почувствовать, как она струится из твоего удовольствия и щедрости...       Мягкие слоги молитвы неспешно плывут друг за другом. Здесь, в тишине библиотеки, их слышно особенно хорошо, и эхо голосов разносится по залу, как усыпляющие чары. И за каким бесом их так рано поднимают - для обычного чтения? Учебник, лежащий перед ним на столе, так и расплывается перед глазами в светлую кашу букв.       –...Потому что, хотя всё принадлежит тебе, но от твоей любви возможно убежать...       Хочется подавить чудовищный по силе зевок, но ещё сильнее хочется просто прикрыть веки. Что поделать, если это бормотание так убаюкивает. Он только вздремнёт ненадолго, на пару минут; всё равно от этого ничего не изменится. Ненадолго. На пару... Нет, на десять...       –...Но вместо этого я поднимаю лицо, как ребёнок к матери, и я могу жить в твоем удовольствии, щедрости и бесконечном уме...       Голова медленно опускается на учебник, как на самую мягкую в мире подушку. Как же хорошо-то, а. Закрываются свинцовые веки, и, причмокнув губами, он уже погружается в сладкую дремоту...       –...Эй, седой! Седой! Не спи. Нэннеке идёт, – вдруг прорезает сознание скрипучий голос.       Зараза! Мигом он приходит в себя, перестав клевать носом. Как хорошо, что Эскель ранняя пташка. Незаметно он кивает другу – мол, спасибо, что разбудил – и, сморгнув остатки дремоты, поднимает взгляд на дверной проём, в который уже стремительно входит настоятельница храма.       – Ну и картина, – раздается мягкий голос Нэннеке. – Волчата грызут гранит науки. Посмотрим, не обломали ли вы об него зубки. Эскель? Как твой герундий?       – Учу, матушка Нэннеке.       Полноватая, низенькая, вопреки обманчивой мягкости она приближается к ним стремительным шагом, так и сверля сталью тёмно-серых глаз. Выражение у них пока миролюбивое, но уж Геральт-то знает, что будет, если сейчас вскроется правда о том, как он вместо латыни дрых без задних ног. С Нэннеке шутки плохи.       – Аblativus* тоже? И сколько же тебе осталось до конца?       – Два параграфа, матушка, – безрадостно бубнит друг рядом.       – Недурно. Геральт?       Исподтишка он косится на учебник, пытаясь разобрать, что там написано – но, не поняв ни черта, решает выкручиваться на ходу.       – Э-э... Тоже герундий.       – В самом деле? – приподнимает брови жрица. – Ну что ж, похвально. Ты бы только учебник перевернул, как нужно. От чтения кверху ногами пользы будет маловато. Пойдём-ка, поговорим, Геральт. С глазу на глаз.       Вздохнув, приходится подчиниться. Нэннеке обычно видит его насквозь, так что этого можно было ожидать. Взяв его за локоть, она вытягивает Геральта в коридор – и начинает говорить без всяких церемоний.       – Что с тобой творится?       –...О чём ты? – непонимающе хмурится он.       – Не строй рож. Ты совсем не учишься, – поджав губы, говорит Неннэке прохладным тоном. – Даже самые глупые из моих девочек справляются с латынью быстрее. А ты ведь вовсе не дурак, Геральт. Но то, как у тебя выходит с учёбой, мне не нравится. Сильно не нравится.       – Это только латынь! Ты же знаешь, Нэннеке. Туго у меня с ней.       – Оправдания тебя не красят, – тяжело вздыхает она. – Но чёрт с ней, с латынью. А другие дисциплины? Эликсиры? Тренировки? – в стали глаз сверкает колючее недовольство. – Думаешь, не видно? Ты ведь даже не в форме. Забыл, сколько осталось до Испытания?       – Нет, Нэннеке. Я стараюсь, – понуро опускает голову Геральт. – Правда.       Покачав головой, Нэннеке отпускает его локоть.       – Плохо, значит, стараешься. Весемир писал мне о том, что ты совсем распустился. Теперь я это вижу сама, и, сдаётся мне, на то должна быть причина. Ты ничего не хочешь мне рассказать, Геральт?       Сердце незаметно ускоряет бег. По коже пробегает слабый холодок, стукая между лопаток; потому что причина и в самом деле есть. Но расскажи он кому о ней, и здравствуй, лечебница для душевнобольных. Поэтому в ответ Геральт только пожимает плечами и произносит:       – Ничего, – стараясь не смотреть Нэннеке в лицо.       Вообще-то при желании она может вытрясти из него любую правду, но в этот раз оставляет его в покое, только смерив строгим взглядом напоследок. Даже не подозревая, что мысленно к своим словам он добавляет:       Кроме того, что, кажется, я кое-что сильно похерил.       Стоя во мраке храмового коридора, залитого утренними лучами света, Геральт крепко задумывается о том, что же ему теперь делать. Значит, плохи его дела, если уже и Нэннеке замечает огрехи в его повседневной рутине. Нэннеке, которая не отличит даже синистр от декстера, видит, что он и правда расслабился. И всё из-за... Нет, не должно это так бить по нервам. Лучше бы это вообще не было правдой. Лучше бы причина была какой угодно другой, вплоть до лени – но вышло всё совсем иначе.       Сколько же времени прошло с тех пор? Три года, подсказывает память. Тогда он был ещё зелёным юнцом, не владеющим собой. Глупым мальчишкой. Сейчас-то Геральт уже отчётливо ощущает себя другим, хоть и до сих пор иногда валяет дурака. Восемнадцатая зима закончилась совсем недавно, плавно переродившись в раннюю весну, сырую и ясную, как и всегда в Элландере. Здесь они с Эскелем подтягивают знания, изучая углублённо латынь и усложнённые магические трактаты. Скоро начнётся первый этап подготовки к Испытанию Медальона: бесконечные тренировки и тесты, усиленная зубрёжка остатков бестиария, проработка улучшенных эликсиров...       Эликсиры. Алхимия. Регис.       Здесь же, в храме у Нэннеке, спустя долгие месяцы выжигающей нутро ненависти он неожиданно обнаруживает, что повёл себя, как последняя сволочь. Потому что впервые знакомится с чародеями. Настоящими чародеями из Бан Арда, которые в ответ на его двусмысленные вопросы дают ясно понять, что всё, что ему казалось таким очевидным с этой странной связью – полная чушь. Это попросту невозможно, поясняют они, ни один магик не способен управлять подобным. Двусторонняя связь всегда требует потенциала с обоих концов. Или её накладывает нечто извне, или двое намеренно соединяют себя узами. Третьего не дано.       Значит, Регис ему не лгал. Это и в самом деле были силы Предназначения. Стоит это осознать, как на сердце сразу же налетает целый вихрь эмоций: изумление быстро сменяется жгучим стыдом, облегчением, порывом всё исправить… И болью. Потому что всё это уже не имеет значения. После того, что он наговорил Регису, тот наверняка и видеть его не захочет; и будет, конечно, прав. Как и во всём остальном.       Правда, отчаиваться Геральт не спешит. Закончив с самокопанием, каждую ночь на всякий случай он тихо зовёт в звенящую тишину разума:       – Регис, отзовись. Ну же. Я хочу поговорить.       Но Регис не отзывается ни в первый раз, ни в следующий. Так, наверное, проходят последние полгода; их Геральт толком и не помнит. Всё равно дни, как бесконечные близнецы, ничем друг от друга не отличаются. Утро – книги – тренировки – книги – эликсиры – тренировки – книги. И всё это время изо всех сил он надеется, что сможет дозваться до друга.       Друга. По которому он внезапно сильно скучает. Видно, что-то пошло не так в ходе его Испытания травами, раз сердце его подвержено такой силе чувств. Или дело в Регисе, который преследовал его всё время после мутаций, невольно поменяв тем самым что-то внутри? В Регисе, который никогда не позволял себе его, Геральта, укорять. Тратил на него время. Делился всякими умными штуками, когда хотел, и слушал, когда было нужно. И всегда был рядом, несмотря ни на что – даже на то, что, по сути, общался с глупым сопляком.       Далёкая обида проходит не сразу, но в какой-то момент стирается из памяти, оставляя горечь на языке и заставляя переосмыслить давно сказанное. Очевидно, что он сильно ошибся, думая, что Регис чародей. Странно, конечно, если их связало Предназначение, наверняка бы он об этом как-то узнал от Весемира. Но, видно, это единственное, во что можно верить.       Вместе с тем остаётся и вопрос, что ещё знает Регис об их связи. В какой-то момент Геральт вдруг вспоминает про то, с чего вообще начались его подозрения: с молодости вида друга. Что, если, помимо Предназначения, то самое проклятие, на которое он грешил, висит не на них обоих – а только на Регисе? Отсюда и разговоры про природные особенности и прочую чепуху. Может, в настоящем у него какие-то уродства или увечья? Сущность ближе к иллюзии... Что, если поэтому он не спешил встретиться с Геральтом? Всё-таки неправильно было лезть напролом в его частную жизнь. Регис никогда не был идиотом; значит, наверное, знал, что делал, раз хранил молчание.       Со временем Геральт вообще начинает иначе относиться к личным тайнам. По крайней мере, он тщательно охраняет свою собственную, пока сближается с Эскелем, у которого тоже немало своих секретов. Пусть; не то важно. Эскель хороший друг, и Геральту дела нет до того, какие вещи тот решает оставить при себе. Главное, что в Элландере они становятся не разлей вода, и боль от утраты Региса чуть утихает, позволяя хотя бы ненадолго дышать полной грудью.       Но до конца она не проходит. Постоянно напоминая о себе колючими искрами в висках, голос в голове выстукивает тихое Регис-Регис-Регис – подобно нескончаемой молитве, что слышалась этим утром. Пока однажды перед сном он наконец-то не получает ответ.       – Ге... ральт... – доносится еле слышно в голове, и этого достаточно, чтобы под рёбрами отчаянно застучало от волнения.       – Регис?!       Рывком садясь в кровати – как хорошо, что у него отдельная комната! – и отбрасывая тонкое одеяло, Геральт вслушивается в до боли знакомые интонации. Это он, это Регис, его старый друг, которого он не слышал и не видел так долго. Хотя – почему у него отличается голос? Звучит тот отчего-то с таким тяжёлым хрипом, что... Холера, это явно что-то нехорошее.       – Ты... здесь?       Воцаряется долгое, тревожное молчание. Глубоко в животе завязывается в узел смутное беспокойство.       – Регис? Что происходит?       – О... В сущности, ничего... что заслуживало бы твоего внимания, – наконец отзывается Регис мягким тоном, с трудом выстраивая привычно витиеватые фразы. – Прости, я... пожалуй, зря тебя побеспокоил. Это не...       – Ну-ка, подожди! – перебивает Геральт. – Что у тебя с голосом?       – А разве... ты считаешь, что... с ним что-то не так?       Что ж, вот и прежняя манера увёртываться от неудобных вопросов – уж по ней-то точно не скучалось.       – Вот только не начинай, – не может сдержаться он – и тут же об этом жалеет: внутри неприятно укалывает от воспоминаний. Так что приходится добавить, уже мягче: – Что с тобой происходит, Регис? Ты болен?       – Едва ли... Прошу, оставь это, Геральт. Твои... благородные намерения сейчас не слишком своевременны. Я... позвал тебя по чистой случайности, – помолчав, вдруг признаётся Регис. – Возможно, в некотором... эмоциональном порыве. Однако это ничего не значит. Мне и в самом деле не хотелось бы обременять тебя, после...       – Да успокойся ты, – решительно перебивает Геральт. – Ни слова пока о прошлом, ладно? Скажи мне уже, что с тобой случилось. И без отговорок.       В висках раздаётся тяжёлый, рваный вздох.       – Ох... Хорошо. Видишь ли, в каком-то роде ты прав, и мне... в самом деле нездоровится. Возможно, ты помнишь, что я упоминал некие...       – Природные особенности, – покривив губы, вспоминает Геральт.       – Собственно, после... того разговора их влияние на... мой организм усугубилось. Не поверишь, но я даже... временно приостановил врачебную практику. Не сразу, конечно. Мне казалось, что я смогу удержать всё под контролем... поначалу.       – Поначалу? И чем ты таким болен?       –...В определённом роде зависимостью, Геральт.       Вот тебе раз. Челюсть почти падает сама собой от удивления. Наркотики?       – Фисштех? – вслепую предполагает он и напряжённо вслушивается в ответное молчание. Пока, вздохнув, Регис не произносит неожиданное:       – О, хуже. Куда хуже.       Вот же дьявольщина. По позвонкам пробегает неприятная волна мурашек. Значит, Регис зависим от какой-то дряни. Не фисштех; мак, возможно? Да, это может быть похоже на правду, но всё же мысль странная. Известный ему лекарь и близко не напоминал тех невменяемых, что иногда подбирали жрицы для лечения. Если только тогда это не было начальной стадией. На которой ещё кажется, что есть путь обратно.       – Так ты в порядке или нет? – встревоженный, упрямо требует ответа Геральт. – Мы можем увидеться?       – А это... имеет смысл?       – Для меня – да. Не обязательно сейчас. Как только тебе станет лучше, – настаивает он. – Хотя бы дай мне извиниться, что ли.       От удивления Регис даже перестаёт задыхаться, выпаливая слова короткими репликами.       – Что? Но зачем, Геральт? Ты имел полное право на...       – Затем, что ошибался, – перебивает его Геральт. – Просто дай знак, когда я могу это сделать. Хорошо?       – Твоё... исключительное упрямство никогда не перестанет... удивлять, – вдруг тихо усмехается мягкий голос. – Дай мне... пару минут, пожалуйста. Мне нужно принять одно... средство, чтобы подавить симптомы, и после я буду готов... тебя выслушать. Идёт?       – Идёт, Регис. Я подожду.       Сколько угодно, хитро добавляет где-то под рёбрами тихий голосок, ты подождёшь сколько угодно. Ха, будто это должно вызвать у него неловкость. Не обращая внимания, Геральт ждёт – и вдруг в последний момент вспоминает: чёрт, надо ж одеться. Вслепую отыскиваются какие-то штаны под кроватью, старая рубаха, давно ставшая малой... Ну, хотя бы так. Светить голым задом, пусть даже в собственном видении, как-то вовсе не радует. Особенно перед Регисом.       Регисом, которого он не видел, кажется, лет сто.       Вспышка обрушивается на него неожиданным по силе гулом в ушах, прежней темнотой и – медленно возникающими перед глазами очертаниями невиданной прежде долины. Здесь так красиво, что захватывает дух: прежняя природа Юга открывается под другим углом, с невысоких зелёных холмов, пологие склоны которых спускаются к пронзительно голубым волнам широкой реки. Шелестят расстилающиеся кругом заросли степной травы и цветов. Снова стоит лето, тёплое и ласковое, купающее всё в жарких солнечных лучах.       Худощавая фигура, стоящая внизу по склону по колено в траве, сразу же бросается в глаза.       – Регис!       Бежит Геральт к нему так быстро, как только может, даже не боясь, что может покатиться по холму кувырком. Ведьмачьи рефлексы не подводят, и двигается он легко и проворно, раз за разом перескакивая через бугры валунов и раскидистые кустарники. Правда – ох, чёрт! – в тот же миг он набирает и скорость, с которой всё меньше остаётся шансов остановиться.       Оборачиваясь на шум молниеносным рывком, Регис смешно округляет глаза.       – Геральт? Что ты...       Склон становится всё ниже, тягой к земле направляя его прямо на очередной крупный валун. Успев заметить, как Регис приподнимает брови, Геральт прикидывает траекторию – и прыгает, делая сальто в воздухе и приземляясь прямо на мягкий травяной ковёр. Холера, да что за ребячество он устроил. Увидь его сейчас Весемир, точно бы отругал за фокусы.       Но здесь только Регис, так и не говорящий ни слова, стоящий совсем рядом, в двух шагах. Опомнившись, Геральт поднимается на ноги, стряхивая с одежды прицепившиеся травинки, и оглядывает старого знакомца.       – Ты изменился, – удивлённо замечает он. И это правда: в висках так и начинает гудеть от целой череды внезапных открытий.       Первым делом он понимает, что теперь смотрит на Региса уже не снизу вверх, как в детстве. Похоже, они сровнялись ростом, и с открывшейся перспективы его друг, казавшийся когда-то ужасно высоким, выглядит совсем незнакомо. Ещё более бледный, чем обычно, в строгом тёмно-синем камзоле с отделкой под серебро, он теперь вовсе не похож на прежнего лекаря. Скорее, наоборот, на страдающего больного. Нездоровое состояние выдают выступившие на лице тёмные вены, которые, впрочем, местами прикрывают свободно распущенные пряди волос. Геральт делает шаг ближе, чтобы получше их рассмотреть, и замечает ещё кое-что.       Худой и тонкокостный, по сравнению с ним, нарастившим неплохую мускулатуру, Регис оказывается почти... хрупким, если так вообще можно сказать о мужчине. Да и лицо его воспринимается иным, чем прежде – или, видно, это у него, Геральта, изменилось отношение к чужой внешности. Знакомые благородные черты теперь не выглядят отстранёнными, как у аристократов. Они просто аккуратные и правильные, хоть сейчас и искажены отпечатком тихой грусти.       Большие чёрные глаза смотрят на него пронзительно, будто спрашивают, для чего на самом деле он здесь оказался, и, растерянный, Геральт вдруг чувствует, что от этого пристального взгляда уже не становится, как раньше, не по себе. Даже наоборот: что-то едва заметно обжигает под рёбрами, перетекая по животу ниже, и резко становится нечем дышать.       А это что ещё за напасть?       – Как и ты, друг мой, – не даёт ему вдуматься в странные ощущения Регис. – Это что, борода?       Твою-то мать, точно. Он ведь и побриться не успел, прежде чем снова впутался в эту магическую авантюру.       – Что, нравится? – зачем-то насмешливо спрашивает Геральт и вдруг уточняет: – Друг?       Оба вопроса неожиданно застают Региса врасплох, и впервые на его лице мелькает короткий сполох... смущения, что ли? Нет, замешательства. Это должно быть замешательство. Смущаться-то здесь нечего – да и едва ли всегда собранный Регис на такие эмоции вообще способен.       – Друг, – наконец кивает тот и улыбается в знакомой манере, чуть изогнув уголки тёмных губ. – По крайней мере, всё это время я надеялся, что смогу когда-нибудь снова назвать тебя именно так, Геральт. И мне бы всё-таки хотелось прояснить некоторые недоразумения, что возникли между нами в нашу... – и, с усилием сглотнув, он добавляет, – Последнюю встречу.       Вмиг вспоминается, как эти черты лица искажало отчаяние, и Геральт наконец перестает пялиться. Всё же они встретились не просто так. Им ещё нужно будет обсудить многое, очень многое. Но – позже.       – Взаимно, – подумав, говорит он и тут же замечает, как Регис начинает хмурить тёмные брови, готовясь, похоже, к какой-то особенно долгой тираде. Ну, что ж, придётся ему с этим повременить.       В момент Геральт подшагивает к нему вплотную и обнимает, так крепко, как только может.       – Ох! – только и раздаётся изумленный вздох ему в плечо, и вмиг он понимает до смешного простую истину. От взрослого и серьёзного лекаря в его памяти, похоже, остались только имя и манера говорить, потому что этот Регис оказывается таким... потерянным, что ли. И ещё более в этом близким. Обнимать его так легко, что невольно возникает вопрос, почему они не делали этого раньше – и тут же на ум приходит очевидный ответ.       Они были другими. Он, Геральт, был несмышлёнышем без тормозов в голове, и оттого, что многого не понимал сам, видел Региса кем-то гораздо хитрее и расчётливее, чем тот был на самом деле. Но сейчас от этих двоих призраков не остаётся больше ничего. Потому что он повзрослел, а Регис, не считая ослабшего вида, остался прежним – и стал неожиданно очень, очень понятным.       – Прости меня, – тихо бормочет Геральт, боясь, что, если сейчас оторвётся, иллюзия опять развеется в белых вспышках. – Прости.       Недолго помолчав, Регис всё же находится, в ответ обвивая его спину длинными руками.       – И ты меня прости, друг мой. Мне жаль, что мы разошлись на столь неприятной ноте.       – Тебе – жаль? Регис, уж ты-то не виноват, что я был мелким козлом.       – Отнюдь. В произошедшем была и моя вина, – настаивает тот. – Мне не стоило утаивать от тебя правду. Думаю, в таком случае всё обошлось бы без лишних... осложнений.       Тёмные пряди его вьющихся волос щекочут нос, и, фыркнув, Геральт чуть отворачивает голову в сторону, продолжая вбирать в себя тепло чужого тела. До чего он худой-то, боги. Кожа да кости, сказала бы Нэннеке – и тут же послала бы на кухню за десятком рыбных кулебяк. А я так и не спросил, любит ли Регис рыбу, проскакивает в голове совершенно идиотская мысль, и вдруг хочется усмехнуться от того, каким всё кажется лёгким – и правильным.       – Кстати об этом, – наконец расцепляет объятия Геральт и отстраняется, пристально всматриваясь в черты лица напротив. – Будь добр, поясни-ка, оказался я прав или нет. По поводу того, что...       – Снова доказывать свою непричастность к магии? – с тоской смотрит на него Регис.       – Да нет же. Вообще-то я давно понял, что ты не чародей.       – Неужели? Позволишь узнать, каким образом?       Голос у Региса становится вдруг очень, очень сдержанным, и невольно Геральт понимает: вот, значит, как тот скрывает собственную боль. Что ж, ещё одна новость.       – Так, пообщался кое с кем. Не о том речь, Регис. Меня всё ещё волнует то, почему ты не хочешь меня видеть в реальности – это раз, и в каких пределах распространяются эти твои особенности – два.       – Значит, вопрос с предрасположенностью наших судеб тебя больше не беспокоит, – склоняет голову набок Регис и, помедлив, вдруг прибавляет: –...Волчок?       Вот теперь всё окончательно становится на свои места, и невольно Геральт чувствует, как края губ растягивает кривая ухмылка.       – Думал, ты уже забыл. И нет, не беспокоит. Не особо меня радуют эти Предназначения, но да и шут с ними. Пока не придумаем, как от них избавиться, видно, так и буду тебя терпеть, – ехидно прищуривается он.       – Терпеть? – приподнимает брови Регис с деланно оскорблённым видом, и на миг в чёрных глазах мелькают крошечные смешинки. – А я уже было думал, что ты в самом деле рад меня видеть, Геральт.       – Был рад, пока ты опять меня не заболтал. Так ты пояснишь хоть что-нибудь?       Шутливый настрой Региса мигом пропадает с его лица, и на глазах он мрачнеет, поджав губы.       – Хорошо. Пожалуй, мне и в самом деле пора рассеять твои подозрения как следует. Тем более, что, как полноправный участник связи, ты действительно имеешь право это знать. Правда, есть один нюанс, – поднимает он указательный палец. – Мне до сих пор необходимо утаить некоторые детали ради, если так можно сказать, твоей безопасности. Надеюсь, ты простишь мне эту вольность?       В груди поднимается полузабытая волна раздражения от очередной тайны; хорошо, прогнать её удается куда быстрее, чем раньше.       – Ладно уж, – закатывает глаза Геральт. – Всё лучше, чем ничего. Рассказывай.       – Что ж, как ты и сам понимаешь, нас действительно соединяет определённая связь...       Дьявольщина, да эта фраза скоро сама у него на лбу вылезет, так она осточертела повторяться.       – Снова-здорово, Регис, – раздражённо отзывается Геральт, – Давай покороче. И поближе к тем деталям, которые можно не утаивать.       Внезапно замерший в удивлении Регис так странно выпучивает на него глаза, будто видит привидение, не меньше.       – Ну, и чего? – хмурится он. – У меня на лице что-то намазано?       –...Ох, нет, друг мой. Прости, я... ушёл от темы.       – Ты к ней и не подходил ещё. Ну же, Регис. Детали.       – Да, верно. Расскажу тебе то, что мне известно, в общих чертах. Если оперировать принятыми нами с тобой понятиями, та форма Предназначения, что нас связывает, – всё ещё туманно говорит Регис, – Как ты уже догадался, проявилась благодаря некоторым аспектам твоей природы, и именно из-за действия мутагенов, очевидно, влияющих на магию такого рода. При этом же связь, поддерживая видения, ограничивает наше взаимодействие в неком временном промежутке. Проще говоря, существует определённый момент, в который мы действительно имеем возможность встретиться.       – Хочешь сказать, – медленно произносит Геральт, – Тебе сейчас нельзя видеть меня в реальности?       Вот теперь это точно проклятие. Однозначно. Необычное, правда, ни в одном учебнике про такое не пишут, но только этим и можно всё объяснить.       – Всё верно, волчок, – как-то печально улыбается в ответ Регис. – Предупреждая твои вопросы, отвечу: я не могу сказать тебе, когда конкретно это должно произойти. Потому, как и сам не знаю. Самым верным решением, как мне видится, в этом случае будет просто... ждать.       – Серьёзно? И ни хрена не делать? Хорошее же решение, – сердито щёлкает языком Геральт. – Погоди. Почему нельзя встретиться? Что, начнётся какой-нибудь Рагнарёк?       Взгляд чёрных глаз вдруг становится пронзительно холодным.       – Хуже. Один из нас может погибнуть, Геральт. Тогда ты назвал это проклятием, – невесело усмехается Регис, – И отчасти был в этом прав.       – Так проклятия снимаются! Холера, Регис, если ты ничего не узнал, это не значит, что...       –...О том и речь, друг мой, что я узнал достаточно. Потому напомню ещё раз: в нашем случае фатальные последствия исчезнут только с естественным течением времени, без дополнительных вмешательств. Как бы это ни было похоже на что-то иное, это всё ещё остаётся Предназначением, а именно магией судеб в первую очередь. А судьбы не испытывают, Геральт. Поверь мне, я изучил немало сведений прежде, чем прийти к этому выводу.       Значит, всё это время Регис был в курсе о том, что это работает вот так. Похоже, поэтому он и разобрался с иллюзиями так легко – просто потому, что знал заранее о подобных связях. Что ж, учитывая, сколько фактов и суждений и без того варится в этой голове, загадки наконец-то перестают быть загадками.       Странно, правда, что Геральт нигде не читал о подобном – а вообще-то, должен был.       – Постой, – задумавшись, говорит он. – Почему это у Предназначения есть вообще какие-то ограничения по времени? Оно либо есть, либо нет. Вот и всё. Что-то здесь не сходится, Регис.       – А вот это, мой дорогой ведьмак, и есть те самые детали, о которых мне хотелось бы временно умолчать.       Раздосадованный, он поднимает взгляд прямо на антрациты глаз напротив. Похоже, правило «рассудок, а не эмоции» снова вот-вот полетит в никуда. Интересно, к чему оно приведёт в этот раз – в прошлый-то всё кончилось из рук вон плохо.       – Ну, и сколько ещё у тебя от меня тайн?       – Не так много. Я хочу быть с тобой искренним, волчок, но есть вещи, знание о которых не в должный момент может быть чревато... не самым лучшим исходом. Для нас обоих.       – И всё же странная эта затея со временем, – раздражённо вздохнув, признаётся Геральт. – Такая, что не особо хочется в неё верить. Так можно всю жизнь прождать, Регис. Что, тебе хочется пустить всё на самотёк?       – Если бы я мог действовать так, как мне хочется... – глухо говорит Регис, отворачиваясь куда-то в сторону. – Впрочем, не то, чтобы это имело отношение к делу. У тебя остались ещё вопросы, друг мой?       – Ты ещё не сказал про эти свои природные особенности.       – Ах, точно. Что конкретно тебя интересует?       – Зависимость, Регис, – произносит Геральт и тут же видит, как вытягивается его лицо. – Ты никогда не говорил о ней. Давно?       До чего же странно обсуждать такие мрачные темы здесь, в этом безмятежном месте, рассеянно слушая, как шелестят стебли трав и цветов вокруг, опутывая их обоих своим хороводом. Вопрос заставляет Региса коротко вздрогнуть, так незаметно, что рефлексы подмечают это быстрее разума.       – Достаточно, – тихо отзывается он. – И, позволь признаться, мне не хотелось посвящать тебя в эту тайну и дальше.       – Вот, значит, как?       – Прости, друг мой, но, к сожалению, любая тяга почти всегда является исключительно личной борьбой. Мне не хотелось бы распространяться об этом так, как ты от меня ожидаешь. Скажу лишь, что это... нелегко.       Измученный вид его только подтверждает эти слова. Регис и в самом деле выглядит больным: белки глаз у него покрасневшие, будто от воспаления, а сетки вен на лице разбегаются по коже жутким иссиня-чёрным узором. Трудно представить, что за вещество могло вызвать такое. Невольно от этого зрелища Региса становится жаль, и хочется обнять его – снова, лишь бы не обращать внимания на безысходное выражение антрацитовых глаз.       Что, в общем-то, Геральт и делает, удушая его в медвежьих объятиях, так, как делает иногда с Эскелем, когда по какой-то причине хочет его поддержать. Хорошо, что с Регисом это тоже срабатывает. Напрягшееся было худощавое тело мигом расслабляется, и в молчаливом жесте благодарности он кладет голову Геральту на плечо, позволяя себе усталый вздох.       – Как так вышло? Ты и...       – О, это долгая история, – невнятно бормочет Регис, обдавая тёплым дыханием его шею. – К тому же, не слишком приятная для воспоминаний. Будь я в лучшем настроении, я бы, может, даже поведал бы тебе извлечённый из неё урок, но, к, сожалению, сейчас не вижу в этом смысла.       – Не хочешь, не говори, – быстро отзывается Геральт. – Мне только надо знать, что с тобой всё нормально. Хрипел ты, конечно, жутко. Это всегда так происходит?       Прохладные руки осторожно оглаживают его спину, разглаживая смятую ткань рубахи.       – Нет, не всегда. В большинстве своём мне удается побороть абстиненцию до того, как она станет причинять неудобства. Но – давай не будем продолжать эту тему, dragul meu. В любом случае сейчас это не требует повода для беспокойства.       Незнакомое слово украдкой ударяет по слуху, и, ослабив хватку объятий, Геральт озадаченно хмурится в ответ.       – И что это ты сейчас сказал?       – Ничего предосудительного, – легко пожимает плечами Регис. – Я, Геральт, всего лишь назвал тебя «мой дорогой». Там, откуда я родом, так принято обращаться к тем, кто особенно мил сердцу. Меня, например, так называла мать.       – Как-то это странно, – недоверчиво говорит Геральт. – Назови я так кого из парней, они бы дали мне по морде.       – Верно. В культуре лю... северных королевств к выражению тёплых чувств относятся иначе. Тем более, что традиция требует иного отношения к привязанности особ одного пола друг к другу.       Чёрт, и в этом ему хочется верить. Снова вспоминается непривычный зелёный наряд и подведённые глаза; да и в целом Регис отличается своей неуловимой утончённостью, такой непохожей на манеры его знакомых. По траве с шорохом проносится порыв речного ветра, проходясь по ногам прохладной лаской. Словно в напоминание о том, что они на юге. На родине его друга, который снова здесь, пусть и со своими прежними секретами.       Всё равно. Куда важнее, что он сейчас просто есть, почти тот же, что прежде, и в то же время совсем другой. И этот Регис – тонкий, печальный, с синюшными венами и холодными руками – кажется таким настоящим, что даже не верится глазам.       – А я могу тебя так называть? – подумав, на всякий случай спрашивает Геральт, чувствуя, как длинные пальцы аккуратно гладят его по лопаткам.       – Как только выучишь как следует латынь и Старшую Речь, волчок.       – Эй! Латынь-то я уже знаю! – тут же возражает он, – И герундии, и прочую хрень! Могу даже...       – Верю, верю, – негромко смеётся Регис, – Хотя ни в одном мастерстве нет предела совершенству. Разница лишь в том, что одни дисциплины разумнее оттачивать в теории, другие же – на практике.       Высокопарные нотки, проскакивающие в его тоне, вызывают щекочущее под рёбрами раздражение. Похоже, с Регисом в придачу всегда идут бесплатные уроки по философии. Которых он не заказывал.       – Какая глубокая мысль, – подначивает Геральт, закатывая глаза. – Твоя, или вычитал где?       – О, так тебе любопытен мой выбор домашней литературы? – тут же отзывается Регис и выпускает его из кольца рук, лукаво сверкнув глазами. – Право, Геральт, не прошло и часа, а ты уже успел немало меня удивить.       – Чем это ещё?       – Интересом к моей скромной персоне, конечно. Чего мне стоит ожидать дальше? Од и дифирамб? Не скрою, было бы занятно послушать подобное в твоём исполнении.       – А не многовато хочешь? – прищуривается Геральт, обнажая зубы в своём обычном оскале, – Или для скромной персоны в самый раз?       Зараза, а я и забыл, какой ехидной ты можешь быть, весело думает он, вот в чём уж ты совсем не меняешься, Регис. Ну, ничего. Теперь-то я точно тебе покажу, что уже не пустоголовый сопляк.       – Что-то мне подсказывает, мой дорогой ведьмак, – хитро улыбается в ответ Регис, – Что ты неверно толкуешь мои мотивы. Как знать, может быть, я лишь хочу помочь тебе взглянуть на себя с другой стороны. Открыть твои возможные таланты, – улыбка превращается во внезапно незнакомую кривую ухмылку, – Может быть, даже новые достоинства?       – Надо же, какое благородство, – приподнимает брови Геральт. – Прямо пророк Лебеда во плоти. Смотри, как бы тебе храм не воздвигли, святоша.       Солнечный блик на секунду отражается в антраците радужек, рассыпавшись на сотни мелких искр. Тихо фыркнув, Регис подмигивает ему в ответ, тряхнув своей вьющейся гривой волос.       – Никогда об этом не задумывался, волчок, но, кажется, звучит заманчиво. Надо думать, ты сможешь посоветовать и форму культа?       – С радостью. В форме хрена, Регис, здоровенного. В заднице. Угадай, в чьей.       В чёрных глазах начинают отплясывать маленькие, едва заметные чертенята, и от этой крошечной перемены его друг наконец-то начинает выглядеть чуть более здоровым: кажется, что сетки вен на лбу и скулах словно растворяются, бледнея на глазах.       – Пожалуй, воздержусь, – прищурившись, отзывается Регис, – Потому как теперь меня куда больше интересуют твои манеры, мастер ведьмак.       С каждой новой дурашливой фразой всё меньше остается в нем от того, чей надрывный хрип Геральт услышал посреди ночи. Ночи, которая, кажется, теперь разделила всё на до и после... Стоп, что ещё за бред. Похоже, Регис всё-таки незаметно влез к нему в голову, всыпав туда целую гору патетической чепухи. Холера, а он и правда скучал, иначе откуда эти сопли? Но бес с ними, главное, что Регис здесь. Что простил Геральту его опрометчивую глупость и доверил часть своих тайн. Что снова будет бродить с ним по полям и лугам, успокаивая одним своим присутствием. Значит, всё будет в порядке, как в старые добрые времена.       Правда, пока неясно, что делать с тем, как странно щекочет под рёбрами при мысли, что теперь они равны.

***

      Если бы кто-то спросил Геральта тогда, после мутаций, каким, как ему видится, он станет после восемнадцати зим, он бы, наверное, долго не раздумывал. Почесал бы в затылке и выдал бы обычную самонадеянную херню о том, что будет сильным, ловким и смелым. Настоящим охотником на чудовищ, выходящим из каждого поединка победителем. Хладнокровным убийцей, удел которого вступать в бой без страха и упрёка. И одиночкой. Потому что таков Путь: ведьмаки не выполняют заказы шумной компанией – так только бестий распугивать, не больше. Ну, ещё и потому, что едва ли кто-то последует за тем, кто несёт за собой смерть.       Зараза, да он бы и сейчас так думал, если б не внезапно появившаяся толпа друзей.       Ладно, с толпой он погорячился. Ну, Регис, может, и говорит за пятерых, но всё ещё считается за одного. Как и Эскель, противоположно молчаливый, зато простой и надёжный, как скала. Как и Койон, со своим бесхитростным добродушием вдруг влившийся в их с Эскелем мрачный дуэт так естественно, как будто и не могло быть по-другому. Удивительно, но, оказывается, уже целых три человека в этом мире готовы терпеть присутствие Геральта рядом. Пока к ним не присоединяется ещё один.       Вот уж что оказывается вообще из ряда вон выходящим, так это то, что спустя время Ламберт перестаёт быть говнюком. Нет, характер-то у него так и остаётся поганый до невозможности, но к Геральту он больше не лезет – надо думать, прописанные когда-то зуботычины наконец-то возымели должный эффект. Вот только стоит Ламберту отойти в сторону, и выясняется поразительное: оказывается, они даже могут друг друга сносить.       Конечно, на первых порах с этим выходит непросто. Вопреки всему Ламберт крепко сближается с Эскелем, теперь таскаясь за ним повсюду, где бы ни проходили их занятия, и отцепить его становится попросту невозможно. Наверное, поэтому, наигравшись с ним в злобные гляделки за общим столом, Геральт решает попробовать установить мир, начав разговаривать ртом, а не кулаками. И – о, чудо! – у них получается. Да так, что оба открывают внезапно общие взгляды на многие вещи, увидев друг в друге, наконец, личностей, а не малолетних идиотов. В общем, так и выходит, что Ламберт тоже становится ему другом. Да и скотиной его больше называть не хочется.       Ну, если только иногда, для острастки. Вот как, например, сейчас.       Ламберт первый, кто встречает их у ворот Каэр Морхена, когда они с Эскелем возвращаются из Элландера обратно, бледные и опухшие от бесконечного штудирования книг. Лето за ними тянулось мучительно долго, и теперь уже чувствуется, как в воздухе витают запахи вянущих листьев и зябкой сырости. Вечереет. Далеко в горах проносятся отзвуки соколиного клёкота и свиста стылого ветра. Узкие окна крепости так и сочатся ласковым оранжевым светом; откуда-то тянет... кажется, мясной похлёбкой.       – Да неужели, – лениво тянет нагловатый голос, – Вернулись.       Сложив руки на груди, Ламберт стоит под каменным сводом арки, прищурив жёлтые глаза и, как обычно, растянув рот в своей паскудной ухмылке.       – Соскучился? – спешиваясь, усмехается в ответ Эскель, вручая ему поводья, чтобы тот отвел взмыленного коня в стойло.       – Не то слово. Сейчас обоссусь от радости. А ты, Геральт, рот открыть не хочешь?       – Лучше свой-то захлопни. Муха залетит, – щерится в ответ Геральт, тоже спускаясь на землю – и наконец попадая домой.       Пока этот дом у них ещё есть. Первые испытания начнутся совсем скоро, через год или два, и, если он не сдохнет в процессе, то наконец выйдет на большак, оставив Каэр Морхен позади. И начнёт свой ведьмачий Путь, ведущий по пятам за десятками чудовищ чёрт знает куда. Мысли об этом сразу же становятся одна мрачнее другой, и он приказывает себе не загадывать ничего наперёд. Нет смысла думать о лишнем, пока у него есть цель, есть Каэр Морхен и хотя бы что-то, напоминающее семью. И Регис.       Дьявол, он опять звучит, как сопливая барышня. А уж теперь-то, после Элландера, где Геральт познакомился с женским полом куда ближе, чем раньше, он знает, как это выглядит со стороны. Правда, вообще-то с девушками складывается у него так себе. Нет, жрицы в храме Мелитэле ему рады, порой даже таким образом, что рад и он сам, но вот с обычными горожанками выходят не самые красивые истории. И дело здесь не в том, что он грубиян или животное, как его уже назвала парочка пассий. Нет, дело в другом. Интересно, кстати, узнать, что сказал бы на это Регис. После его неожиданной перемены Геральта так и преследует чувство какой-то... новой близости, что ли. Ощущения, что Регису можно рассказать вообще всё, что угодно, даже свои похождения по юбкам, и тот не будет его журить и читать мораль.       И как это Геральт считал его кем-то в разы старше? Чёрные глаза мерцают по прежнему хитро, но Регис больше не смеётся над ним, как над ребёнком, и озорство его уже не кажется снисходительным, как раньше. Теперь оно почти такое же, как у Ламберта или Эскеля, когда те хотят устроить ему какую-нибудь засаду. Как тогда, в одном из озёр, когда чуть не потопили его, два придурка – правда, в ответ на такое Геральт задал обоим хорошую взбучку.       Что делать в подобном случае с Регисом, пока непонятно. Не очень-то тот подходит на кандидата для потасовки. Холера, да Геральт точно мог бы легко перекинуть его через плечо без всякого сопротивления с его стороны. Куда до него Регису, который, наверное, не поднимал ничего тяжелее мензурки; кто он против будущего ведьмака? В общем, поэтому Геральт его и не трогает – просто потому, что это было бы нечестно. Пусть лучше тот и дальше отыгрывается в словесных пикировках.       Даже странно, что Геральт когда-то бесился от этих ехидных шуточек, только злобно пыхтя в ответ. Теперь они, наоборот, разжигают внутри такой кипучий азарт, что раз за разом он всё чаще вступает с Регисом в шутливые перепалки, радуясь, что может вести эту игру на равных. Меняется, кстати, и не только это. Повзрослев, он наконец-то как следует оценивает, насколько ему повезло общаться с тем, кто знает в разы больше, чем он сам – и нудные Регисовы лекции тоже вдруг становятся неожиданно занятными. Теперь говорить с ним часами о природе высоких материй даже интереснее, чем обмениваться взаимными подколками, и Геральт прямо-таки тонет в этом море пространных рассуждений.       Присутствие Региса успокаивает, действуя на душу, как целительный бальзам, и, может, поэтому Геральт всё-таки рассказывает ему о своих злоключениях. Пусть и не без горящих ушей.       Случается это на удивление просто. Видение в этот раз приносит их в какую-то незнакомую долину, там и сям расцвеченную яркими красками диковинных цветов. Похоже, здесь тоже стоит конец августа, но совсем не такой, как на севере. Жар от нагретой солнцем травы стоит густой, душный, и кажется, вдохни его – тут ж задохнёшься от обжигающего лёгкие тепла.       – Дол Блатанна, – в ответ на его удивлённую мину отзывается Регис.       Голос у него до сих пор, бывает, переходит на хрип, но в целом его друг выглядит уже совсем поправившимся. Так и не вернувший свой лекарский балахон, теперь он то и дело перебирает один за другим тёмные камзолы – или что, специально переодевается к их встрече? Ну, с его франтовством это на него похоже, хоть и ни хрена не понятно, зачем. Регис вообще весь стал выглядеть как-то... ухоженно, и рядом с ним Геральт невольно кажется себе неотёсанной деревенщиной.       Впрочем, в Элландере никто не жаловался.       – Дол Блатанна? – изгибает бровь Геральт. – Эльфская долина? Дай подумать, ты и здесь успел что-то насобирать?       – Именно так, друг мой. Впрочем, прежде, чем ты захочешь уточнить, что конкретно, мне стоило бы тебе это показать.       Лёгким шагом Регис пробирается по тропинкам в луговой траве куда-то вперёд, между делом срывая увенчанные цветками стебли. Это что ещё за представление? Цветы-то ему зачем? Геральт уже задумывается над ответом на этот вопрос, как вдруг останавливается, заглядывая замеревшему впереди Регису через плечо.       Маленькие фиолетовые пятнышки, разбросанные на небольшом пятачке, не оставляют никаких сомнений.       – Феаинневедд? – догадывается он. Ну, конечно, это они. Кошмарно редкие цветы, которые он видел только в учебниках. Потому что в тех же учебниках говорится, что они растут только здесь, в Дол Блатанна. В Долине Цветов у подножья Синих гор.       – Твои знания, как и всегда, удивительно точны, – обернувшись, мягко улыбается Регис. – Должно быть, кроме прочего, ты можешь знать ещё и то, каким незаменимым может быть это удивительное растение в некоторых эликсирах.       – Скорее, то, сколько оно стоит. Значит, не закупаешь, а собираешь сам? Смотрю, ты хорошо устроился.       На это Регис только и делает, что пожимает плечами в ответ.       – У меня нет выбора, dragul meu. Видишь ли, меня не устраивает качество высушенного сырья, которое обычно есть в продаже. Не поверишь, какими... – подумав, подбирает слово он, – Невежественными бывают некоторые поставщики. Сушить столь редкий материал на печи! На печи, Геральт! Просто неслыханное варварство.       Надувшись, видно, на этих самых воображаемых поставщиков, он сердито хмурит брови – и выглядит до того потешным в своём возмущении, что Геральту так и хочется прыснуть со смеху.       – Вот уж не думал, – позабавленный, тянет он, – Что ты такой ворчун.       Резко выпрямив спину и уперев руки в боки, Регис смотрит на него с твёрдым напором.       – Осмелюсь возразить, друг мой. Мне думается, ворчанием можно назвать лишь пустое недовольство ничем и всем одновременно. Что крайне далеко от моих претензий, которые всегда возникают исключительно, – выделяет голосом он, – Соразмерно случившейся несправедливости.       О-о, похоже, здесь только что задели чью-то хрупкую гордость.       – Это поэтому ты так пыжишься? – весело фыркает в ответ Геральт. – Расслабься, Регис. Можешь ворчать, сколько хочешь, я не против.       – Я не...       – Ну да, ну да, – быстро кивает он, нисколько не убеждённый – и решает сменить тему. – А это тебе ещё зачем?       Удивлённый, Регис прослеживает его взгляд на охапку сорванных цветов в своей руке.       – Ах, это, – тут же перестаёт хмуриться он, позволяя себе мягкую улыбку, – Это, пожалуй, то, что можно назвать моей... слабостью, Геральт.       – Слабостью?       – Увлечением. Помимо анатомии и прочих врачебных наук, мне всегда нравилась и ботаника, – произносит Регис. – Впрочем, скорее прикладная, чем теоретическая. Когда-то у меня даже был своего рода собственный сад.       – Представляю, – усмехается Геральт и в самом деле представляет, как Регис, весь вымазанный в земле, подрезает какие-нибудь кусты; ну, по крайней мере, так в его голове обычно выглядят садоводы. – Не уходи от вопроса, Регис. Цветы-то ты зачем нарвал? С собой их не заберёшь.       – А жаль, – вздыхает тот в ответ. – Что до ответа на твой вопрос, то я, пожалуй, задам тебе встречный. Тебе знакомо понятие флориографии, друг мой?       –...Чего?       В чёрных глазах вдруг мелькает неясная эмоция – сложная, почти не отличимая от обычной Регисовой загадочности... и всё же другая. Не похожая ни на что знакомое.       – Символики цветов, Геральт. Проще говоря, определённого языка, которым можно передавать необходимый смысл, – мягко говорит он, перебирая в руках стебли цветков, – Через букеты или цветочные композиции. Как, например, вот эту, – и он осматривает по одной разноцветные шапочки. – Взгляни, волчок. Какое послание тебе здесь видится?       Послание? Ну и странно же стал звучать у Региса голос: будто кроется в нём какая-то затаённая надежда. На что? Что Геральт сделает вид, что не тупой и как выдаст какую-нибудь помпезную хрень? На кучку цветов? Да они ж одинаковые все – он не особенно разбирается в тех растениях, что не идут ингредиентами в эликсиры, но успевает распознать только яркие головки маков, красные, как кровь. Всё остальное смешивается в аляпистом море из белых и желтоватых лепестков... а, нет, вот здесь ещё ромашки. Ай да молодец, с издёвкой говорит в голове голос Весемира, отличил уже два. Да уж, всё и правда начинает напоминать какой-то непрошеный экзамен.       Дьявол, это ж просто цветы. Какой в них ещё смысл? Отчаянно нахмурившись, Геральт на всякий случай пялится на них ещё немного – и наконец сдаётся.       – Ты мне и скажи, – пожав плечами, отвечает он.       Ласковый ветер проносится над лугом, ероша волосы, и вдруг тёмная прядь легко касается его щеки, будто оглаживая кожу. Какого... Когда он подошёл к Регису так близко? Они и в самом деле стоят почти вплотную, и блестящие антрациты глаз изучают его так пристально, будто он какой-нибудь алхимический образец.       – С удовольствием, dragul meu, – каким-то необычайно низким, глубоким голосом отзывается Регис и осторожными движениями пальцев начинает вытаскивать цветки по одному. – Начнём с вот этих, пожалуй. Антирринум, – указывает он на желтые колокольчики, будто вывернутые наизнанку, – Иначе называемый львиным зевом, потому как его соцветия – возможно, ты тоже это видишь – напоминают раскрытую звериную пасть. Нетрудно догадаться, каким в этом случае будет его значение. Выбирая антирринум, даритель говорит о том, что считает своего избранника поистине сильной личностью, – поясняет он, не сводя взгляда с его, Геральта, лица, – А также о том, что готов уступить и передать ему власть над собой.       Всё вокруг словно меркнет, размывая очертания; почему-то от тона этого голоса под рёбрами начинает скрестись неясная щекотка.       – Вот как, – неловко говорит Геральт, чувствуя, как сбивается дыхание.       Неторопливо Регис кивает, вытаскивая следующий цветок.       – Думаю, с этим растением сложностей не возникнет. Ромашка лекарственная, – и уголки его губ приподнимаются в маленькой улыбке. – Невероятно эффективная своими полезными свойствами и в то же время поразительно лаконичная в своем смысле. Ромашка, друг мой, символизирует юность, – вздохнув, объясняет он, – И искренность в чистоте намерений. Однако в случае, если они служат ответом на вопрос, эти цветы выражают сдержанность... и умение ждать.       Тонкие пальцы перебирают мелкие зонтики соцветий, не удостаивая их вниманием, и наконец останавливаются, касаясь алых лепестков. Геральт сам не замечает, как облизывает пересохшие губы, просто продолжая смотреть дальше. Едва слышно его друг вздыхает и поднимает снова свои чёрные глаза.       На этот раз они бездонные, как два омута, и, как ни пытается, Геральт не может оторвать от них взгляда.       –...Впрочем, в композиции всегда есть самый важный элемент, – наконец тихо и как-то хрипло говорит Регис. – Центральный цветок, чьё значение определяет общий посыл букета. В нашем случае это papaver somniferum, мак снотворный, который многие мои коллеги успешно используют в качестве анальгетика. Сильного настолько, что способен унять любую боль, вызвав в ответ мощнейшую эйфорию. Как следствие, наркотическая зависимость, – добавляет он, – От сока этого... невинного цветка куда опаснее, чем от любых других препаратов. Тем более двояким может показаться его посыл в рамках символики.       С трудом он сглатывает, и, как заворожённый, Геральт смотрит на короткое движение мышц шеи, скользя взглядом выше – и будто видит Региса впервые. Потому что тот выглядит иначе; непонятно, в чем именно, но совсем непохоже на знакомого ему друга.       Так, что от выражения его лица по коже пробегают мурашки.       – Как ни претенциозно это звучит, но мак, мой дорогой Геральт, – медленно произносят тёмные губы, – Означает предложение любить друг друга вечно.       Сердце пропускает удар и тут же ускоряет темп, сбивая пульс. Всегда мягкий голос Региса отзывается в ушах странным звоном, разбегаясь по перепонкам и вызывая дрожь под кожей. Зараза, с Испытанием травами точно пошло что-то не так. Не должно у него быть таких ощущений от простой фразы. Тем более, что сейчас Регис это заметит – и точно наградит его очередным изящным уколом.       Моргнув, Геральт стряхивает с себя пелену наваждения и снова вспоминает про букет.       – И... что всё это значит? – внезапно осипшим голосом спрашивает он, растерянно почесав затылок.       Видно, это в самом деле была какая-то чертовщина, потому что Регис тоже кажется до странного взбудораженным; по крайней мере, таким нервным жестом он заправляет волосы за ухо только тогда, когда чем-то сильно взволнован.       – Как раз это я и хотел спросить у тебя, волчок. Зная твой незаурядный ум, крайне любопытно, какие трактовки ты мог бы предложить. Всё же одними и теми же видами цветков можно донести так много различных смыслов, что...       Почему-то в голове вспыхивает нелепая мысль о том, что Регис вообще вылез из какого-то другого мира – настолько далеко это всё от реальности.       – Ага, много. Только толку-то. Деревенская девка такого даже не поймёт, – пожимает плечами Геральт, – А высокородная дама прогонит дурня куда подальше. Один хрен будешь в пролёте. И зачем?       – Что ж, справедливое замечание, – извиняющимся тоном говорит Регис. – Всё-таки подобный символизм больше характерен куртуазной культуре, нежели любой другой. Однако, кажется, твой критический взгляд на чем-то основан. Личный опыт, dragul meu?       Вот тут-то его и раскололи. На лице у него всё написано, что ли? Недовольно покривив губы, Геральт тихо хмыкает себе под нос: а чутьё у Региса на истории и правда не хуже ведьмачьего.       – Да ничего особенного. Ввязался в одну передрягу на свою голову, – ворчливо произносит он. – Тебе что, правда есть дело?       – Для меня нет ничего важнее, чем твоё благополучие, друг мой. Я тебя слушаю.       Неторопливо Геральт проходит дальше по лугу, устраиваясь поудобнее на небольшом холмике и дожидаясь, пока друг сядет рядом, медленно откладывая в сторону букет. Краем глаза он видит, как Регис смотрит на него обеспокоенным взглядом, и на ум вдруг приходит осознание: вот так же он, наверное, смотрит на своих пациентов. Сейчас и ему, Геральту, пропишет какой-нибудь эликсир. Хорошо бы от способности находить себе на зад неприятности. Ну, и той странной щекотки под рёбрами, которая только сейчас начала немного утихать.       Впрочем, не до неё. Поразмыслив, что уж Региса-то стесняться не стоит, он вздыхает – и наконец начинает говорить.       – Это давно ещё было. Тогда, в Элландере. Нэннеке взяла меня с собой, чтобы я помог с закупкой всякой мелочи. Жратвы кое-какой, да и по хозяйству... Неважно.       Закусив губу, он долго молчит, думая, как бы правильнее продолжить рассказ. Регис не говорит ничего. Он не задаёт вопросов, не пытается торопить – просто слушает, что Геральт скажет дальше.       – Решили мы разделиться, как обычно. Она пошла на рынок, а мне нужно было к бакалейщику и в скобяную лавку. Ну, с лавки я и начал, чтоб разделаться с ней побыстрее. Там по пути есть такие места, куда без ножа и соваться не стоит, – поясняет он, – Чем незаметнее пройдёшь, тем лучше. И в одном квартале я услышал... Крик. Девчонки. Такой жуткий, что кровь стыла в жилах.       – Стало быть, девушку кто-то собирался...       – ...Оприходовать, да. Трое их там было, рожи одна интеллигентнее другой. Хорошо, под руку дрын какой-то попался, – глухо говорит Геральт, – Не пожалел на них сил, уродов таких. Ну, и отогнал, конечно. А потом девчонка возьми и предложи отплатить мне за спасение. И не спрашивай, чем, – прищуривается он, – Сам представляешь.       – Право, я... – на секунду теряется Регис, тут же устремляя на него выжидающий взгляд. – И какое же ты принял решение?       – Не принимал я ничего. Не успел.       Вот теперь начинает жечь не только кончики ушей, но и щёки; ох, не будь он мутантом, покраснел бы, наверное, как маков цвет. Смех, да и только.       – Даже не помню толком, как это вышло, – помолчав немного, признаётся Геральт. – Но она затащила меня в какой-то переулок и стала... раздевать. Знать не зная, кто я такой. Вечерело уже, – тихо добавляет он. – Только в какой-то момент девчонка от меня отлипла, рассмотрела и вдруг начала визжать, что есть мочи. Назвала богопротивным ублюдком, – тут он окончательно сникает и договаривает почти себе под нос: – Сказала валить в свою преисподнюю, мол, ведьмакам там самое место. Я вообще не понял ни черта, а она уже и убежала прочь.       – Ну и ну, – печально вздыхает Регис. – Признаюсь, звучит всё по меньшей мере скверно.       – Не то слово. Повезло ещё, что не слышала стража, – кивает Геральт. – Но мало этого, Регис. Не одна она так считает, – медленно говорит он, следя за реакцией друга, – Другие тоже. Которые ночью игривы и милы, а утром... Утром осыпают проклятиями за то, что, мол, я, бесовской выродок, их чем-то опутал.       Что ж, как он и думал, едва ли Региса можно чем-то удивить: на заявление о его приключениях он только чуть заметно приподнимает брови.       – Вот как? В самом деле, вопиющая несправедливость. Но, Геральт, я надеюсь, ты прекрасно осознаешь, что в том нет твоей вины?       – Да как сказать. Что я поделаю, раз такая у ведьмаков слава? – невесело усмехается он. – Видно, если кого мне и трахать при свете дня, то только утопцев. Тех, что по кроне за голову.       Непрошеная похабная грубость заставляет друга напротив вздрогнуть, как от удара. Ну, что же, по-другому он всё равно бы и не сказал – это пусть Регис прячет неудобную правду за цветистыми выражениями.       – И всё же ты зря наговариваешь на себя, dragul meu, – в очередной раз сверля его пронзительным взглядом, наконец произносит тот. – Забывая допустить возможность того, что проблема может крыться вовсе в ином. Полагаю, не каждая дама способна оценить твою персону по достоинству, а те, что способны, слишком быстро поддаются бессмысленным предрассудкам. Но разве ты бы хотел иметь с такими дело?       То, как звучит это из его уст, даже слегка злит. Всё-то у Региса решается просто, как будто у него где-то лежит пособие по тому, как разбираться с подножками, которые ставит жизнь. Вот только это, видно, ограниченное издание, без поправок для ведьмаков. Да и кое-что ещё заставляет беситься от непринуждённости его тона вдвойне.       – Легко тебе говорить, – вздыхает Геральт, – За тебя-то, наверное, девки в борделях дерутся.       И тут же захлопывает рот, видя, как лицо Региса вытягивается от удивления. Хотя, чему удивляться-то? Да чёрт возьми, это правда, он же красавчик – особенно, когда вылез из мешковатого балахона и начал щеголять своим парадным гардеробом. Ещё и, похоже, подогнанным под личные мерки, потому что не бывает такого, чтобы одежда сидела на теле, как вторая кожа, подчеркивая стройность фигуры. Но мало одной одежды. Не каждому везёт с такой правильностью черт, с такой уверенностью, таким простым изяществом в движениях. Регис что, себя в зеркале не видел? Надо быть слепым, чтобы всего этого не заметить.       – Я... хм-м... ценю комплимент, – поморгав несколько раз, говорит тот с растерянным видом, – Однако в корне с тобой не согласен.       – Это ещё почему?       – Потому что, как бы тебе ни казалось иначе, Геральт, истинная привлекательность кроется вовсе не во внешности.       – Вот только не говори мне, что веришь в бред про красоту души, – фыркает он на это. – Холера, Регис, все ж знают, что это придумано в утешение для убогих. Чтобы не было так обидно, когда твои приятели находят себе компанию на вечер, а ты до рассвета милуешься с бутылкой. Что, я не прав?       – Отнюдь, друг мой. Мало того, что ты судишь поверхностно, так и, судя по всему, своим цинизмом пытаешься скрыть собственные затронутые чувства. Что, безусловно, мешает посмотреть на проблематику объективно. Более того, я все ещё настаиваю, что ты сильно недооцениваешь влияние личностных качеств на общую харизму.       – Охо-хо, это что, намёк на то, что, надень мне на голову мешок, и я буду просто душка? Да ты просто мастер утешения, Регис. Как всегда, прямо зришь в корень.       – Твой ядовитый тон здесь вовсе ни к чему, мой дорогой ведьмак, – закатывает глаза друг в ответ. – Однако, пожалуй, тут я не нахожу необходимости в том, чтобы с тобой спорить. Пусть лучше каждый останется при своём мнении. В любом случае я надеюсь, что когда-нибудь... ты посмотришь на ситуацию под другим углом, Геральт, – каким-то странным, погрустневшим голосом произносит он и тут же прибавляет: – Но, право, оставим это. Всё же мне хочется оставить от сегодняшнего вечера только положительные воспоминания. Ты знал, что в Дол Блатанна есть своего рода смотровые площадки?       Конечно, Геральт не знал – откуда бы, если Дол Блатанна до сегодняшнего дня казалась ему полулегендарным местом. Так что он просто позволяет Регису вести себя по долине, неторопливо взбираясь по холмам и пригоркам, и остановиться, чтобы устроиться на одном из них. Холера, до чего здесь всё-таки красиво. Время за уже отвлечёнными разговорами летит быстро, и он сам и не замечает, как раскалённый диск солнца начинает потихоньку катиться к горизонту.       Стремительно остывающие лучи скользят по коже, оставляя розовые росчерки. Хочется подставить им лицо, чтобы успеть захватить напоследок последние крохи августовского тепла, и, кажется, он это и делает, непроизвольно прикрыв глаза. Как же всё-таки поразительно, что среди всех его нелёгких будней у Геральта есть это – маленькая отдушина в собственной голове. Как и у его друга, видно, тоже довольного безмятежностью вечера. Устроившись с ним рядом на небольшом всхолмье, откуда открывается вид на разбегающиеся под ногами луга, Регис сидит к нему в профиль, в молчаливой задумчивости скользя глазами по очертаниям неровной линии хребта Синих гор.       Невольно зацепившись за него взглядом, Геральт смотрит то на выразительный кончик его носа, то на россыпь мелких родинок на щеке, то на тонкую линию длинных нижних ресниц и блестящую кромку век.       – Регис?       Кажется, будто тот его и не слышит – так медленно Регис отрывается от пейзажа вдали.       – Да, волчок?       – Так дрались за тебя девки или нет?       Вопрос вызывает у того тихий смешок; повернувшись к нему, Регис криво ухмыляется, и глаза его таинственно блестят в сумерках.       – Если это суждение рассматривать фигурально, то да, случались споры, и не только между особами женского пола.       Че... го?       – Ты...       – Да, Геральт. Тебя это смущает?       А смущает ли, мысленно задаётся он вопросом. Нет, вообще-то Геральт уже давно научился спокойно относиться к тем, кто предпочитает мужчин вместо женщин, да и к тем, кто предпочитает обоих, тоже. Вот только сам-то он к этому не относится. Вообще никак. В этом плане всё ясно, как день: какие мужики, если есть девчонки. Мягкие, податливые, изящные, приятно пахнущие каким-то своим неуловимым женским запахом. Ни черта не понятные, но загадочные и манящие, и особенно тем, что относятся к нему, Геральту, с затаённым любопытством – для них, обычно тех, что посмелее, он что-то вроде диковинной зверушки, о которой можно похихикать с подругами в канун Саовин, гадая на жениха. Ну, хоть так. А вот с Регисом совсем неудивительно, что на него они, видно, вешаются гроздьями. Да и... парни-то, наверное, тоже.       Это же Регис. Уж он-то, если захочет, наверняка может быть таким обходительным, что вскружит голову кому угодно. Это с Геральтом он бухтит и сыплет терминами, зная, что тот не заснёт от очередной заумной теории. Но за озорством чёрных глаз кроется и другое. Что-то, что наводит на мысли – а не прячется ли за неприметным образом какое-то тёмное прошлое. Такое, которое вспоминаешь потом с рукой под одеялом. Зная Региса и его мягкий напор, с которым он может переть, как таран, можно даже представить, сколько... этот таран раздвинул чьих-то ног.       Впрочем, стоит об этом подумать, как в животе тут же начинает шевелиться странное чувство, похожее на прежнюю щекотку, но горячее, колкое. Плавящее мозги. Так, что... А, неважно, неважно. Он, вообще-то, так и не ответил на вопрос – а Регис всё еще ждёт, буравя его своими внимательными глазами.       – Да мне как-то насрать, – искренне говорит Геральт, пожав плечами. – Ну, рад за тебя, что ли. Буду теперь знать, что вот эта скромная персона, оказывается, – и он хитро прищуривает глаза, – Тот ещё распутник.       – Был, dragul meu, был, – подчеркивает Регис с той же кривой ухмылкой. – Дела, можно сказать, минувших дней. Теперь, к сожалению, приходится уделять все мысли профессии, – и, лукаво усмехнувшись, он добавляет: – Не считая, конечно, твоей приятной компании, дорогой Геральт.       – Задница ты, Регис. Издеваешься себе, как хочешь. Ты не думал, что, может, я тоже возьму и поведусь на твои комплиментишки? И что тогда будешь делать?       – Какие интересные предположения. Впрочем, ответ на них у меня тоже найдётся. Собственно, то же, что и всегда.       – Это что же? – удивлённый, фыркает Геральт.       Воцаряется недолгое молчание. Не отрывая взгляда, Регис наклоняет голову чуть вбок, рассматривая его так пристально, будто ищет в нём какое-то откровение. Будто хочет заглянуть в самую душу и перетряхнуть её как следует, выцепив что-то, понятное только ему одному. Потому что сам он, Геральт, кажется, окончательно свихнулся.       Потому что за каким-то хреном от того, как на него смотрит Регис, у него начинает кружиться голова. И оттого, наверное, он почти не слышит, как тот тихим голосом проговаривает:       – Быть рядом, мой дорогой ведьмак. До тех пор, пока это ещё возможно.

***

      Чертовщина или нет, а после Дол Блатанна начинается полный кавардак.       Который, надо сказать, не очень-то кстати. Приходит пора готовиться к Испытанию Медальона – уже по-настоящему. Дни превращаются в бесконечные часы одной непрерывной боли в мышцах. Тренировки становятся жестче, серьёзнее. Он впервые берет в руки серебряный меч – пока, конечно, не его собственный, но всё же позволяющий привыкнуть к гибкости сплава после обычной стали. Несколько раз они с Эскелем даже выбираются за пределы Каэр Морхена, зарубив парочку туманников, и, ужасно довольные, приносят трофеи Весемиру, за что здорово огребают.       Нечего соваться к бестиям раньше времени, полудурки, говорит их наставник, снова напоминая о том, что это время вот-вот придёт. Напряжение в воздухе витает кругом такое, что, кажется, можно рассечь его ударом меча. Что Геральт и делает, кружась по тренировочному дворику с ловкостью, уже отточенной до идеала. С быстротой, недоступной тому, у кого по венам течет обычная, не измененная мутагенами кровь. С мощью хищника, в любой момент готового к броску.       Ещё немного, и он ступит на Путь, который так долго его ждал.       Вот только так выходит, что, сохраняя холодное спокойствие и выдержку снаружи, внутри он... совсем превращается в какую-то жижу. А как по-другому это назвать? Жижа и есть жижа, невнятная, текучая и бесформенная, постоянно мечущаяся от одной мысли к другой. Все, как одна, страннее некуда, они путаются и бередят сердце непонятным томлением – и, чёрт их дери, здорово отвлекают.       Иронично, но в чём здесь дело, первым догадывается Весемир. Как-то вытянув его с разминки в отдалённый угол дворика, он просто спрашивает его в лоб:       – Ну, и где ты её нашёл?       – Кого? – недоумевая, отзывается Геральт, потирая разгорячённые мышцы; не ровен час, задубеют, и от прежней растяжки не останется и следа.       – Девицу, по которой ты уже битый час вздыхаешь так, будто помирать собрался.       Изумлённый, он так и выпучивает глаза на наставника, отчаянно пытаясь понять, что тот имеет в виду. Какая ещё девица? После Элландера у него никого не...       Дьявол, дьявол, дьявол. Кажется, здесь дело не в девицах.       – Уж не знаю, что за птица твоя мамзель, – прищурившись, цедит тем временем Весемир, – Но лучше бы ты с ней разобрался побыстрее, Геральт. Хорошо же ты пройдёшь Испытание такими темпами. В целости и сохранности, – недовольно кривится он. – Давай-ка заканчивать с этой оказией. Выйдешь на Путь и прыгай по бабам, сколько хочешь. Сейчас у тебя все мысли должны быть о работе. Работе, волчонок. Наше ремесло – нелёгкий труд, требующий особого внимания, и...       – Да понял я, понял, – вздыхает Геральт, не понимая на самом деле ни черта.       Уверен он только в одном: дело в Регисе. Потому что его отношение к другу меняется. Правда, в какую сторону, остаётся загадкой.       ...Как это Геральт раньше не замечал, какой приятный у него смех? Каким изящным жестом Регис всегда прикрывает рот рукой, когда негромко посмеивается себе под нос, и каким ласковым теплом светятся в этот момент его антрацитово-чёрные глаза. Как коротко он дёргает плечом, когда чем-то расстроен, и как порой мягко проводит ладонями по шероховатым валунам или увядшей траве, задумавшись о чем-то своём. Как много в нём размеренного спокойствия, на которое хочется смотреть, не отрываясь, потому что оно вызывает удивительный покой на душе. И странное тепло в груди, согревающее, как пламя костра после долгого зимнего вечера. Но и не только это.       Давно, ещё до мутаций, когда Геральт был совсем маленьким, ему частенько снилось, как он падал с громадного обрыва. Весемир говорил, что это оттого, что он растёт. Эскелю тоже такое снилось, но он радовался этим снам, рассказывая, что в полете у него раскрывались птичьи крылья. Геральта же они пугали; высоту он никогда особенно не любил. То, что он теперь чувствует, когда Регис бросает ему мимолетную улыбку, тоже походит на свободное падение, отзываясь под рёбрами всё той же колючей щекоткой, от которой вспыхивает неясное желание быть ближе.       Обнять. Прижать к себе. Никогда не отпускать.       Конечно, Геральт никогда бы не сделал ничего из этого – это же Регис, его друг, а то, что он чувствует, судя по жизненному опыту, вообще-то, с друзьями не делают. Это, во первых. Во-вторых, Регис, возможно, всё-таки старше его чёрт знает, насколько, хотя их разница в возрасте давно перестала быть ощутимой из-за тех самых природных особенностей, на которые тот уже успел отмолчаться в который раз. В-третьих, он мужчина. Помня их недавний разговор, Геральт как-то попробовал целоваться с Эскелем по пьяни, чтобы всё-таки понять, как он относится к подобному. Вышло грубо, слюняво и неловко, – словом, не очень, – а утром Эскель протрезвел и дал ему тумака в плечо, чтобы впредь не лез с такими штучками. В общем, с сильным полом у него вроде как не задалось.       Вот только конкретно с Регисом всё сложнее; думать о нём в таком смысле даже... опасно. Потому что однажды на короткое мгновение Геральт представляет себе, как прикасается к его узким губам – и чуть не задыхается от жара, опаляющего лицо. Тяжёлое и влажное тепло, царапающее кожу, сразу наливается в нём внутри, пульсирует и перекатывается по венам. Ощущений становится слишком много, и он сразу запихивает этот образ далеко-далеко под замок в неприметные области памяти, запретив себе к нему возвращаться.       Выходит, что по всем пунктам то, что он ощущает, неправильно. Правда, странной щекотки в груди, которая появляется всякий раз, когда он в очередной раз попадает в видение и видит худощавую фигуру Региса вдалеке, это не отменяет. Она становится ещё сильнее, когда приходится смотреть тому в глаза. Из-за этого Геральт начинает всё чаще отводить взгляд в сторону и, как дурак, рассматривать то травяную поросль, то россыпь сосновых иголок, то ещё чего, что попадается под ноги.       – Какой-то ты подозрительно тихий в последнее время, – замечает Регис, когда они в очередной раз бродят по эльфским развалинам, – Я, конечно, ценю твою немногословность, но, кажется, в этот раз у неё не слишком хорошие побуждения. Тебе наскучили наши привычные места? Может, мне стоит вспомнить что-нибудь новое? Что думаешь, Геральт?       Сволочь ты, думает Геральт, смотришь своими глазищами, улыбаешься, болтаешь без умолку. Как будто всё по-прежнему. А мне разбираться ещё с этой щекоткой.       Да, хорошенько же жахнуло. Понять бы, что. Новые чувства захлестывают с головой, сносят бушующим потоком. Честное слово, лучше б он упал в Бездну Седны – из её вод, в отличие от этих, есть хотя бы минимальный шанс выплыть. Не получив ответа, Регис всё равно продолжает гадать, что с ним такое. Геральт не слушает, глядя на тёмные губы.       Но самое ужасное – и одновременно потрясающе, невыносимо приятное – происходит гораздо позже. После зимней попойки, на которой он празднует девятнадцатилетие, и очередного видения ему начинают сниться сны. Просыпаясь после этих снов, Геральт обычно прикладывает все усилия, чтобы незамеченным выскочить ночью за пределы спальни и умыться в ведре с ледяной водой. Не дай Мелитэле, кто-то его увидит таким взвинченным; убьет паскуду на месте.       Потому что не иначе, как к нему является суккуб. Демон, питающийся человеческой похотью. Нет, вообще-то он не против, наоборот – эти сны будто подпитывают его новыми силами. Вот только Геральт никак не может понять, почему от суккуба, вопреки бестиарию, веет такой... мужественностью.       Нет, он точно спятил.       Первым делом хочется рассказать об этом Регису, но что-то внутри подсказывает, что торопиться с этим не стоит. Всё это слишком интимно, что ли, чтобы рассказывать напрямую «слушай, я каждую ночь развлекаюсь с демоном, только, похоже, это мужик». Невольное беспокойство, что его могут неправильно понять, здорово раздражает – хоть Геральт и сомневается, что открытый ко всему Регис на такое в принципе способен. Но дело не только в этом.       Говорить о сексе при Регисе, от одного взгляда которого желудок делает кувырки не хуже, чем сам Геральт на Маятнике, теперь так тяжело, что при мысли об этом щёки сразу начинает припекать, как от солнечного ожога.       В раздумьях проходит не одна неделя, прежде чем ему в голову наконец-то приходит гениальный план: можно ведь завернуть всё в какую-нибудь фальшивую обертку. Например, скорчить задумчивое лицо и задать какой-нибудь глубокомысленный сторонний вопрос – Регис такое любит. Но сторонних вопросов о суккубах, которые уже изучены вдоль и поперёк, чтоб их чума побрала, назревает не так много. Да и намекать как следует он не умеет. Так что, когда представляется случай, Геральт совершает неподражаемый по величине идиотизма поступок – правда, это-то он поймёт потом, когда будет снова обливаться ледяной водой посреди ночи, потирая пылающие кончики ушей.       День в его видении, спасибо Регису, выдаётся солнечный, но прохладный. По странному совпадению они снова оказываются в Дол Блатанна, но теперь это не пышущие летним жаром луга – стоит не то конец апреля, не то начало мая, и из-под земли среди свежей травы только-только начинают пробиваться стебельки первых цветков.       – Гляди-ка, волчок! – весело замечает Регис, уже ускакавший куда-то далеко вперёд по лугу, пока Геральт старательно поднимает ноги, чтобы не увязнуть в размокших комьях земли.       – Да подожди ты, – сердито ворчит он. – Что там?       – Только посмотри, как она прекрасна, – только и слышит он в ответ.       Что бы это ни было, отчего-то Регис присаживается на корточки и решает рассмотреть это под ногами – и, полный любопытства, Геральт наконец подбирается ближе.       – Первоцвет, – присмотревшись, хмыкает он.       У Каэр Морхена таких растёт полным-полно – Весемир называет их барашками, обычно в одном предложении с «Ламберт, кончай штаны протирать, пойди за барашками». Самому-то Геральту и близко не видится никаких барашков в маленьком кустике со скромными пучками ещё не распустившихся жёлтых соцветий. Зато Регис наверняка что-то в них замечает: неспроста он так любовно касается бархатных, ещё прозрачно-зелёных листков.       – Primula veris, – о, конечно, как же не пощеголять латынью. – Казалось бы, крохотный цветок, а столько удивительных названий. Ты знал, что в Велене первоцвет зовут небесными ключиками? Говорят, – он поворачивается, и в блеске антрацитовых глаз словно отражаются солнечные зайчики, – Его стебли – это ключи, которыми весна отпирает дверь к лету. Как по мне, на редкость поэтичная метафора.       – Ну-ну, – бормочет себе под нос Геральт. – А по мне, надо здорово нажраться, чтобы в этом, – и он указывает на робкие стебельки, – Увидеть какие-то ключи. Или чего угодно ещё. Кроме цветов.       С лёгким изяществом Регис встаёт во весь рост, и на миг Геральт засматривается на него, высокого, тонкого и стремительного, тянущегося к небу. Регис и сам похож на цветок. Он бы с радостью придумал ему какое-нибудь сложное название, только...       Чёрт, о чём он вообще думает? Одно радует – видения видениями, а мысли его друг прочесть не может. Иначе точно врезал бы.       – Интересно, все вы, ведьмаки, такие категоричные, или это твоё уникальное качество? Как думаешь, dragul meu?       Мягким жестом Регис подаёт руку, и, ухватившись за неё, Геральт поднимается, чувствуя, как в месте прикосновений покалывает кожу.       – Уникальное. Если тебя это заботит, – фыркает он, проходя по лугу дальше. – Смотри-ка, пригорок. Да и сухо здесь, не придётся ноги мочить. Давай тут сядем, а? Потом на цветы посмотришь.       – Никогда не перестану поражаться тому факту, – голос у Региса звенит от дурашливого веселья, – Что ты, мой дорогой друг, когда-то назвал меня ворчуном. По-моему, тебе это гордое звание подходит куда больше.       – Зато тебе подойдёт с десяток других.       – Просвети же меня, – легко отзывается тот, приподняв брови в ответ.       Прохладная рука поглаживает Геральта по спине, пока они поднимаются на пригорок, и от непрошеных ощущений так и замирает что-то внутри. Не останавливайся, как-то совсем жалобно и несолидно отзывается тихий голос в голове.       – Не знаю даже, как бы получше тебя обозвать, – чёрт, прикосновение чужой ладони здорово отвлекает и путает мысли. – Зазнайкой? Хитроумным засранцем? Нет, это как-то слабовато, надо что-то выпендрёжное, тебе под стать.       – О-о-о, знаю. На Старшей Речи есть целый ряд занятных ругательств. Подсказать тебе какие-нибудь?       – Ну?       – Например, – Регис наконец убирает руку с его спины и неторопливо садится в траву, вытягивая свои невыносимо длинные ноги. – Есть одно, короткое, при этом потрясающе ёмкое. Возможно, ты с ним знаком: bloede hoel.       Ого, как непривычно слышать ругань из его уст; отчего-то под рёбрами растекается странный жар. Ругательство, кстати, звучит отчасти знакомо.       – Bloede... Что же там... А, вспомнил. Ёбаный, ёбаная. Да, Регис? – он дожидается короткого кивка в ответ. – А hoel – это...       –...Всего лишь не самое изящное наименование того места, где спина утрачивает своё благородное название.       Невольно усмехнувшись, Геральт ловит в ответ лукавый взгляд чёрных глаз.       – Вот у кого, а у тебя с фантазией всё в порядке. Надо ж было так завернуть обычное обозначение задницы.       – Разве ты не оценил? – Регис подмигивает, и от этого жеста грудь снова сжимает теплом, рассыпающимся на крошечные, щекочущие нутро пушинки.       – Оценил, как же. Парни постоянно спрашивают, где я таких слов нахватался. Можешь польстить себе и думать, что обогащаешь мой лексикон.       – Рад стараться, друг мой.       Фыркнув в ответ, Геральт тоже устраивается поудобнее на траве. От земли ещё веет прохладой, и, чтобы лишний раз не морозить башку, он снимает с себя шерстяной плащ и скатывает его в импровизированную подушку. С одеждой он вообще в последнее время не заморачивается: раньше это было невозможно, а теперь попросту не до того. Так что, оставшись в одной коричневой рубахе и кожаных – охотничьих, как говорит Весемир – штанах, Геральт снова чувствует, как сильно отличается от Региса, в очередной раз наряженного, как на бал.       Или в бордель. Потому что за каким-то бесом тот стал ещё и появляться без верхнего камзола, оставаясь обычно в одной рубашке и жилете. И чёрт бы его побрал, если он себе не признается, что Регис выглядит... привлекательно. Ну, что ж, говоря его словами, сие есть факт бесспорный. Просто факт, не более.       Рассудок, а не эмоции. Рассудок, Геральт.       Впрочем, вот уж кому, а Регису-то явно не до глупых мыслей. Хотя – как сказать: заметив манипуляции с плащом, тот сразу же начинает хмуриться.       – Не замёрз, Геральт?       – Я же не принц какой.       – И всё же. Если тебе станет некомфортно, только скажи, и я...       – Дьявольщина, – закатывает глаза Геральт, – Ты опять начал надо мной кудахтать. Регис, я ведьмак, я не застужу себе почки. Не беспокойся. И, если ты сейчас скажешь, что заботишься о моих будущих детях, – и он придвигается ближе, напуская на себя грозный вид, – То получишь в морду.       Видимо, с актерским мастерством у него не очень. Потому что Регис так и прыскает, прикрывая рот ладонью, и весь трясётся от беззвучного хохота.       –...Право, dragul meu, твоё чувство юмора просто неподражаемо, – отсмеявшись, говорит он. – Не думаю, что догадался бы до такой шутки.       – Да ладно! Ты – не догадался бы?       – Не поверишь, но у любого, даже самого непревзойдённого интеллекта есть свои пределы возможного.       – О-о, а ты-то наверняка считаешь свой интеллект непревзойдённым, – подначивает Геральт, откидывая голову на сложенный плащ. – Да и, надо думать, не только его.       – Приятно знать, что ты так хорошо знаком с сутью моей исключительно сдержанной самооценки.       На это Регис таки зарабатывает шутливый тычок в бок – и, видимо, в попытках избежать щекотки перекатывается на живот, тихо посмеиваясь себе под нос. Геральт успевает заметить, что в тёмных волосах запутываются маленькие травинки. Он уже думает было дотянуться, коснуться их рукой – интересно, а мягкие ли у Региса волосы? холера, да что это за мысли! – но так и не решается.       Зато вспоминает, о чём давно хотел заговорить. Регис наклоняет голову и сам вытаскивает травинки проворными движениями тонких пальцев. На миг Геральт отвлекается на это зрелище и просто смотрит, гадая, как бы лучше начать эту дурацкую тему с суккубом. Так они и лежат какое-то время, думая каждый о своём, мирно и безмятежно, словно персонажи какой-нибудь незатейливой пасторальной картинки. Пока наконец-то в голове у Геральта не всплывает тот самый план.       И, отчаянно чертыхаясь про себя, он не придумывает ничего лучше, чем просто брякнуть:       – Слушай, Регис. Мне тут как-то рассказывали о суккубах-мужчинах. Ты когда-нибудь о таком слышал?       Движения пальцев в волосах замедляются от неожиданности. Чёрные глаза Региса так и округляются от удивления, становясь громадными, как два офирских оникса.       – Что, прости? – переспрашивает он недоумённо, – Как же я мог о них слышать, Геральт? Разве это не ты, как ведьмак, должен знать о подобном по долгу профессии?       Ох, твою-то мать. Оказывается, непрямые вопросы – не его конёк.       – Ну, – неловко мямлит Геральт, – Ты же встречал брукс и прочих...       – Чудовищ, акцентирующих свою природу на различных проявлениях сексуальности?       –...Да, их.       – Что до суккубов – никогда, – говорит Регис, поджимая губы, и смеряет его недоверчивым прищуром, – Тем более одного со мной пола.       Так, это сильно усложняет дело. К тому же, Регис явно почуял в его расспросах подвох, и надо срочно придумать какую-то причину своему любопытству. А он ведь так и не научился нормально врать. Ну, по крайней мере, Регису. Тот, зараза, обычно видит его насквозь.       – Просто был там один... трактат, – сочиняет на ходу Геральт, – Как раз о подобном случае.       На его счастье, Регис покупается. Или делает вид, что покупается.       – Не припоминаю такого трактата, – задумчиво произносит он, снова переворачиваясь на спину и приподнимаясь, чтобы сесть. – Но, вероятно, у всего бывают исключения. Кроме удивительно редкой случайности, впрочем, дело может быть и в том, что не всегда суккуб – чудовище. Порой его образы рождает банальное помешательство рассудка.       – В каком смысле? – разобравшись в хитросплетениях фраз, недоверчиво хмурится Геральт. – То есть разум человека, что ли, играет во всякие непотребства сам с собой? Да, не позавидуешь, – вдруг его осеняет, и он торопливо добавляет: – А ты что-то ещё об этом знаешь?       Лицо Региса озаряет скромная улыбка.       – Ну и ну, – и ленивым движением он ложится на бок. – Не думал, что тебя когда-нибудь заинтересует психология. Я знаю достаточно о душевных расстройствах, друг мой, и могу тебе поведать то, в чём осведомлён, если...       – Давай, – перебивает его Геральт. – Рассказывай.       Всё внутри замирает в ожидании; краем глаза он видит, как Регис одобрительно кивает в ответ. Приготовившись слушать, Геральт устраивается поудобнее на своем лежбище, закладывает руки за голову и закрывает глаза.       И вдруг вспоминает это так ярко, будто всё случилось секунду назад.       – Что ж, – неторопливо начинает Регис, – Конкретно в случае душевного отклонения появления суккуба или инкуба нередко случаются у индивидов с неустойчивой психикой. С точки зрения науки...       Присутствие демона всегда ощущается мгновенно. Тёмная тень появляется прямо перед глазами и тут же прижимает к полу, сильно сжав запястья. Против своей воли он дёргается вперёд, навстречу ласке, и в ответ слышит только тихий смех. Его демон сегодня не будет милосерден.       –...Такие видения, конечно, не более чем обычные галлюцинации, возникающие у человека в пограничном состоянии между сном и бодрствованием. Ответная реакция мозга на нереализованные эротические желания. Однако любопытно то, что...       Он толком не видит его лица, только чувствует странное ощущение узнавания. Но это быстро становится неважно. Демон резко выдыхает и приоткрывает красиво очерченный рот, полный острых, как кинжалы, зубов. Недолго думая, Геральт припадает к этому рту, как страждущий путник к источнику влаги, и вся кровь приливает вниз, когда узкие губы отвечают ему со столь же неистовой страстью.       –...Согласно исследованиям учёных, образ инкуба или суккуба может быть персонификацией скрытой женственности либо мужественности личности, противоположного пола, соответственно...       Мир начинает кружиться по спирали. Горячие ладони стискивают его бёдра и, не успевает он опомниться, тонкие пальцы скользят между его ног, обдавая огнём. Геральт задыхается, слепо хватаясь за кончики острых лопаток. Демон проводит влажным языком по шее, будто спрашивая разрешения. Геральт не может не разрешить. Кажется, что проходит целая вечность, прежде чем клыки пронзают его кожу.       –...Правда, недостаток концепции в том, что она не учитывает контакты однополого характера, а это опускает дополнительные факторы. Что до меня, то я склонен считать такое явление...       Эйфория накрывает с головой, и в отчаянии Геральт хватается за голову демона, запуская пальцы в густые волосы. В ответ тот глухо стонет и только сильнее прижимает его к полу твёрдой грудью. Вот он, танец со смертью – ещё немного, и могучий демон разорвёт его, глупого мальчишку, на части. От ощущения собственной беспомощности Геральта накрывает таким ослепительным возбуждением, что он сдавленно ахает. Всё кажется таким... острым, таким... горячим, что становится просто невыносимой пыткой.       –...Проблемой сугубо чувственной и потому решаемой стандартной плотской близостью. А почему тебя, собственно, это интересует? Неужели...       Тёплая кровь струится по груди и обжигает кожу. Барабанные перепонки сотрясает гортанный рык. Тело бьётся, как в лихорадке, дыхание рвётся с треском, подвластное лишь бледным пальцам и тонкой, почему-то знакомой ухмылке. Нет, это становится безумием, и он сжимает зубы, чтобы не закричать...       –...Геральт?! Ты в порядке?       – Холера тебя побери, Регис! – он подскакивает, как ужаленный, когда внезапно слышит совсем рядом знакомый голос.       Оказывается, Регис чуть не навис над самым его лицом; чёрные глаза смотрят на него встревоженно, ища малейшие признаки для беспокойства. Геральт шумно выдыхает, чувствуя, как проходит оцепенение, и, наконец, расслабляется – ну, относительно, потому что в груди опять поднимается дурацкая щекотка. Кажется, Регис тоже перестаёт волноваться, неловко отодвигаясь в сторону. Вид у него потерянный.       – Ох, я не хотел тебя пугать, – уверяет он, – Но, право, ты словно растерял весь свой ведьмачий слух. К тому же у тебя так вздулись вены на шее, что это начало напоминать клиническую картину infarctus myocardii acutus**. Я думал было, что требуется помощь специалиста.       – Всё нормально, – слегка осипшим голосом говорит Геральт. У него кружится голова.       – Так и что же с этим суккубом, который настолько тебя взволновал?       Дьявол. Он пропустил лекцию Региса мимо ушей чуть более, чем полностью; удивительно, как друг ещё на него не сердится. Впрочем, тот только прищуривается, таинственно сверкнув глазами.       – Не пойми меня неверно, – говорит он вкрадчивым тоном, – Я не мог не заметить, как ты крепко о чем-то задумался. Прости моё любопытство, но хотелось бы знать, о чём. Иначе я начну считать, что качество моей подачи информации хромает на обе ноги.       – Просто... странно, – пожимает плечами Геральт; ох, ни хрена это было не убедительно, так что он поясняет: – Разве суккуб не должен быть бабой – просто по умолчанию? Это как-то естественно, что ли. Пестики и тычинки, сам знаешь.       – Может быть, и так. Однако, судя по всему, ты забываешь само определение суккуба, друг мой. Если быть точнее, суть его наименования.       Короткий шорох, и Регис придвигается к нему ближе, едва ли на дюйм, но этого достаточно, чтобы сердце чуть ускорило свой бег. Зараза, щекотка в груди становится сильнее; снова хочется смотреть на тонкие губы и змеящиеся кольца волос, не отрывая глаз.       – Как бы тебе ни претила латынь, дорогой Геральт, – негромко говорит его друг странным, будто мурлыкающим тоном, – Именно в ней и кроется наглядное доказательство твоей неправоты. В терминологии, как ты знаешь, понятие succubus, как и incubus, имеет единый корень, – поясняет он, делая жест рукой, – Происходящий от слова cubare, что означает покоиться или предаваться отдыху – словом, лежать. Однако здесь и появляются отличия, волчок, потому как лежать можно... совершенно разным образом.       Взгляд цепляется за тёмную прядь, упавшую на край изящной шеи, и скользит ниже, в вырез рубашки, к очертаниям бледной груди. Кажется, из лёгких пропадает весь воздух. В горле разрастается горячий комок, всё сильнее опускаясь вниз удушливой волной.       –...И? – сипло выдыхает Геральт, уже и сам не зная, к чему.       Еле заметным движением Регис облизывает края пересохших губ, так быстро, что рефлексы едва улавливают розовый кончик влажного языка.       – И в силу соответствующих приставок отсюда следует, друг мой, что incubus всего лишь предполагает возлежание над партнёром, – совсем тихо произносит он, – В то время, как succubus под ним. При этом, как ты видишь, без всякого указания пола.       И, чёрт возьми, растягивает губы в маленькой ухмылке. Такой, что от этого вида в ушах начинает звенеть.       Да что происходит?       – Допустим, – сглотнув, с трудом произносит Геральт. – Но ведь обычные-то суккубы...       – Обычные? – прищуриваются антрацитовые глаза, мерцающие неясным, почти гипнотическим блеском. – И снова ты ответил на свой вопрос самостоятельно, волчок.       – Опять говоришь загадками.       – Извини. Поясню же: как ты верно подметил, обычные, то есть суккубы женского пола действительно предпочитают мужчин. Особенно наиболее подверженных их нападению, то есть священнослужителей, солдат и глубоко женатых персон, которые как раз и страдают теми самыми нереализованными желаниями. Желаниями, в свою очередь, опять-таки до предсказуемого традиционными, потому как культура... северных королевств попросту не одобряет связей иного характера. Верно, Геральт? Геральт! Что с тобой...       Сердце бьётся об рёбра так гулко, что, кажется, вот-вот выпрыгнет из груди, и с усилием он выдыхает сквозь зубы, зажмурив глаза. Ещё чуть-чуть, и придётся надеть плащ обратно. И запахнуться посильнее. Боги, ему будто снова четырнадцать. Не надо было начинать этот идиотский разговор, разобрался бы сам, спросил бы Весемира, в конце концов... Подумав, Геральт уже собирается выискать в памяти какую-нибудь особенно мерзкую картинку из бестиария, чтобы отвлечься от навязчивых образов, но не успевает.       Узкая ладонь ложится ему на лоб, и пульс сразу же подскакивает почти до человеческих значений.       – У тебя жар, – произносит почти шёпотом Регис, который теперь так близко, что можно ощутить тепло его бледной кожи. Так близко, что в распахнутом воротнике рубашки можно заметить узор из трёх родинок на правой груди, образующих треугольник. Так близко, что совсем рядом видно свежую щетину на шее и... губы. Чёрт, губы.       Которых хочется коснуться прямо сейчас.       Твою. Же. Мать.       – Да всё в порядке! – как ошпаренный, подскакивает Геральт, отодвигаясь подальше, – Сказал же! Нечего надо мной трястись!       Всё внутри ходит ходуном от горячечных волн по телу, от неясных чувств, от раздражающей щекотки, из-за которой невозможно собрать мысли даже в подобие порядка. С чёрных омутов глаз, по счастью, спадает манящая пелена – и снова перед ним прежний Регис, нахмурившийся от беспокойства.       – Как знаешь, dragul meu. Если ты в самом деле уверен, что чувствуешь себя...       – Хватит, – качает головой Геральт, отчаянно прогоняя из мыслей остатки ненужных образов. – Не хочу об этом. Что там с суккубами-то?       Смерив его в последний раз пристальным взглядом, будто проверяя на другие симптомы – чего? бреда? сумасшествия? – и, видно, ничего, не обнаружив, Регис испускает короткий вздох.       – Не с суккубами, волчок. С понятием обыкновения в их отношении, – наконец произносит он. – Мы говорили о том, что по этому обыкновению традиция предполагает возлежать вместе лишь особам разного пола. Однако, как ты сам понимаешь, в действительности существует куда больше способов... хм-м... взаимодействий. Крайне далёких от понятия обычного.       Перед глазами снова вспыхивает образ демона: жилистые руки, сила, опасность... Низкий гортанный рык. Нет, нет, нет, почему он снова это вспомнил? Нужно побыстрее подумать о чем-то мерзком. Какой-нибудь особенно отвратительной вещи, от которой уйдёт эта дрожь в теле. По счастью, кое-как вдумавшись в их диалог, соображает Геральт быстро.       – Это на что ты намекаешь? – окончательно собравшись, прищуривается он. – На коз и свиней, что ли?       – Право, Геральт. Почему из всех сексуальных вариаций тебе пришло в голову это? – морщится Регис. – Между прочим, я хотел продолжить тему об отношениях полов, но никак не видов. Что, впрочем, заслуживает отдельного разговора в силу своей девиа...       – Регис!       – Ох, снова. Извини, друг мой. Словом, я хотел сказать, что те, кого ты назвал обычными суккубами, в самом деле обычны – потому как, будь они бестиями или порождениями разума, так или иначе соответствуют тому самому привычному пониманию эроса. И являются они таким же, можно сказать, обычным представителям... людского рода, – хмыкает себе под нос он. – Питаясь их ханжеством и закоснелостью во взглядах плотского характера. Однако существование обычного всегда предполагает и необычное, и в нашем случае, стало быть, это суккубы, предпочитающие иных... жертв. Скажем, даже не подозревающих, что открыты к утехам другого рода. В том числе и с собственным полом.       – Брехня, – сердито хмурится Геральт. – Что значит, не подозревающих? И так понятно, что суккуб приходит только на образы, которые жертва подавляет. Чёткие и яркие. Это ж сама суккубская природа. С их стороны выгоднее идти на однозначный запрос, чем на какие-то... наваждения. А желание, – и он твёрдо смотрит прямо в черноту глаз напротив, – Либо есть, либо нет. Остальное просто отговорки.       Чего он не ожидает, так того, что в глубине антрацитовых радужек зажигается крошечный огонёк... торжества. Холера, его что, раскусили? Неспроста же Регис так радуется, сейчас ещё начнёт допытываться, что да как. Ну, тогда Геральт всё-таки скажет, что это просто сон, и исчезнет отсюда, потому что он не будет рассказывать о том, что хотел бы... хотел бы...       ДЬЯВОЛ!       – Что ж, в этом с тобой сложно поспорить, – едва слышит он мягкий голос сквозь шум лихорадочных мыслей. – Однако, раз уж мы заговорили о психологии, то стоит вспомнить и о бессознательных образах. Тех, что рождаются в разуме, но никак не выражаются в осмысленном эго. Только в глубинном, – кажется, Регис снова понижает тон до урчащих нот, – Которое, к сожалению, способны услышать не все. Разве что только… персоны необычные. Возможно, даже уникальные в своём роде.       Похоже, и правда раскусил. Это что, разве не намёк? Скажет сейчас: давай, необычная персона, колись, ты начал эту тему из-за собственных снов эротического характера. Вот так и скажет. Что ж, пусть. Всё равно Геральт будет держать язык за зубами; не ровен час, снова начнётся какая-нибудь чертовщина. Так что пусть лучше их разговор, как сейчас, медленно превращается в пустой философский трёп. Всё, что угодно, лишь бы не...       Осознание настигает его так неожиданно, что ударяет по вискам не хуже набата. Все эти хождения вокруг да около, загадочные слова – всё сводится к одному: к нему и правда приходит морок разума, рождённый чем-то, в чем он до сих пор не может себе признаться. И ещё неизвестно, что хуже – как сказал Регис, обычный демон или это. То, что переворачивает весь прежний мир. Значит, вот и пришло безумие. Сладкое, страстное, но безумие, о котором он точно не собирается больше говорить.       Чёрт, надо сменить тему. Благо, с этим у Геральта обычно трудностей не возникает.       – Как ты, что ли? – невольно фыркает он, на всякий случай стараясь не смотреть в сторону друга. – Ну и ну, Регис. Какой изящный способ почесать собственное тщеславие. Ты б хоть прикрыл его, чтоб так сильно не отсвечивало.       Вздрогнув, Регис снова словно стряхивает с себя какую-то пелену – и усмехается так легко, будто и забыл уже о странном разговоре.       – Заметь, не я это сказал, волчок. Кажется, ты уже присматриваешься к эпитетам для будущих дифирамб?       – О-хо, а ты-то ждёшь их, не дождешься? Светится, Регис, светится. Смотри, не ослепни. Старость-то как будешь коротать?       – Признаться, я надеялся, что в таком случае, мой дорогой ведьмак, ты сможешь стать мне опорой. Думаю, с твоими рефлексами из тебя мог бы получиться отличный поводырь. К слову, вот тебе и скрытый талант, – и, совсем вернувшись к прежнему озорству, его друг добавляет с непроницаемым лицом: – Пожалуй, можешь не благодарить.       – Ах ты...       Миг, и Дол Блатанна тонет в хохоте и шумной возне – это Геральт отчаянно пытается, как всегда, ткнуть засранца в бок, но тот ускользает от него с легкостью невидимки, так и сочась ехидством. Поднимается сырой ветер, и светлые стебельки первоцветов-барашков слабо шевелятся, качая желтыми соцветиями. Всё снова становится привычным и понятным. Без суккубов и странных желаний, без громкого стука сердца и пустых порывов. Ровно до того момента, как Геральт не возвращается обратно к общей спальне и не укладывается в теперь, по счастью, свою собственную кровать.       Потому что той же ночью его злополучный суккуб решает с ним впервые заговорить. Проведя когтистой рукой по его спине, он вылизывает Геральту шею, готовя место для очередного укуса – и вдруг выдыхает ему в ухо тихим, мягким голосом, знакомым до каждой нотки:       – Кажется, ты скучал по мне, волчок?       И этого хватает, чтобы подскочить в постели и стрелой метнуться вон из общего крыла, во двор, даже не волнуясь о том, что его заметят. Какая, к черту, разница. Весемир и без того его прикончит – всё равно у Геральта теперь такие проблемы, что никакие девицы с этим не сравнятся.       Потому что теперь он наконец-то знает, как выглядит его демон, и как на самом деле называется дурацкая щекотка в груди. _____________________________________ *Творительный (исходный) падеж в латыни **Острый инфаркт миокарда (лат.)