Уходящее солнце

      За окном глубокая ночь. Дождь равномерно постукивает по подоконнику, убаюкивая. Там, на улице, холодно, зябко, сыро и одиноко. Здесь же, в доме 221-Б на Бейкер-стрит, тепло, уютно, спокойно. Именно это место, ставшее таким родным, Джон мог со спокойной душой назвать своим домом, куда он всегда возвращался и где ему всегда были рады. Но даже этот тихий, почти райский уголок на грешной земле не мог уберечь от ужасов прошлого.       Свистят пули. Они проносятся мимо почти играючи, будто желают тебя запутать. Авось, вдруг пронесёт? Вдруг не попадёт? Или, наоборот, рассечёт нежную хрупкую плоть? Раскрошит череп? Убьёт? Идя на войну, ты должен быть готов к тому, что не вернёшься назад. Что будешь похоронен среди других трупов в безымянной братской могиле. Что сгниёшь в пустоши, в небытие и забвении. Здесь нет никакой романтики. Одна смерть, жестокая и мучительная.       — Капитан, что нам делать? — отчаянно кричит лейтенант, имя которого Джон уже не помнит. В его красных от лопнувших капилляров глазах стоят непрошенные слёзы, которые тот мужественно старается подавить. На войне не место слабакам, так им говорили на учениях. На войне либо ты, либо тебя. И сантименты здесь ни к чему.       — Не знаю, — бормочет капитан Джон Хэмиш Ватсон, глядя на клубы дыма и песка, поднимаемые взрывами бомб. Будто попал в самое пекло ада, думается ему.       Однако война не прощает даже секундное замешательство, и один из снарядов приземляется рядом с лагерем. Ударная волна отбрасывает Джона на два или три метра, припорошив его обездвиженное тело раскаленным песком. Лейтенант, с которым он разговаривал меньше минуты назад, лежит поодаль. Под ним стремительно расплывается бордовое пятно. И Джон как-то слишком спокойно осознаёт, что погиб ещё один.       В висках звенит, пульсирует, стучит. Джон готов поспорить, что на некоторое время звуки вокруг прекратились, оставив лишь этот отвратительный набат в голове. Мир поочерёдно то темнеет, то вновь приобретает кровавые оттенки. Он чувствует, что его подхватывают под руки и пытаются привести в чувство. И Джон приходит в себя. На войне нельзя медлить.       Схватив автомат, зацепив обойму и заручившись помощью своего отряда, капитан Ватсон рвётся на передовую, несмотря на боль, пронизывающую всё тело. Кровь, стекающая из рассечённой брови, застилает обзор — плевать. Руки дрожат, едва удерживая тяжёлый автомат — плевать. Рядом один за одним падают солдаты — плевать. Всё для победы.       — Вы готовы, бойцы? — взвывает Джон, превозмогая боль. Самоотверженные крики солдат дают уверенность, дают силы для того, чтобы идти вперёд и прорвать оборону. — За Её Величество! Ура!       И возгласы, один за одним, тонут в беспощадной стрельбе. Уже не разберёшь, кто свой, а кто — нет. Всё смешалось в один безобразный кровавый ком. Джон слышит, как стонут раненые, как с хрустом падают тела, как в ужасающей агонии умирают люди. Ему не привыкать смотреть на смерть, но каждый раз сердце замирает, а отдалённый голос в голове просит Бога позаботиться об этих людях. Но сейчас он не военный врач, а капитан Джон Хэмиш Ватсон, который поклялся отдать жизнь за свою страну. И поэтому пули его автомата беспощадно сокращают численность врага.       Где-то рядом взрываются снаряды, поднимая пыль и застилая обзор. Джон не думает ни о чём, кроме победы. Ему плевать, если шальная пуля пронзит сердце или враг возьмёт в плен. Главное — защитить честь своей страны. И даже сейчас, будучи схваченным сзади, он продолжает бороться. Он продолжает бороться ради мизерного шанса выжить и вернуться домой.       Удар по колену, затем — в живот, перекат, и уже Джон держит противника, придавливая того к раскалённой земле. Он полный дурак, раз решил напасть на врага без оружия. Новичок, видимо, и Джон на секунду испытывает к нему что-то сродни сожалению. Наверняка у бедного парня не было выхода. И в этом они очень даже похожи. Будь они в другой ситуации, Джон бы предложил пропустить по кружке пива. Но это сантименты, а сейчас война.       Сильные руки хватают худую, загоревшую под раскалённым солнцем шею. Или ты, или тебя, твердит разум. И Джон сжимает сильнее, пытаясь задушить врага, пока его самого не убили. Каска парня сползает на песок, оголяя коротко стриженные чёрные волосы. Новобранец, только прибыл на войну и, похоже, это его первый бой. И последний. Или ты, или тебя.       Джон сжимает ещё сильнее, его глаза застилает кровавая пелена ярости, по лицу струится липкий пот. И всего на мгновение в уголках глаз собираются непрошенные слёзы. Парень под ним хрипит, задыхаясь, и пытается столкнуть врага. Он вырывается из стальной хватки, беспомощно дёргает ногами и хватается ослабевающими с каждой секундой руками за запястья капитана Ватсона в попытке освободиться.       — Дж… — хрипит тот, и его лицо наливается кровью. — Джон… — Ватсон закрывает глаза не в силах смотреть на стремительно угасающую жизнь. — П-пжалуст… — сипит онемевшими губами. И все звуки вмиг прекращаются: и крики, и стрельба, и взрывы. Остаётся лишь Джон и тело под ним.       Ватсона будто окунули в ледяную воду. Не осталось ничего от раскалённого песка Афгана, от кровавого месива, от палящего солнца и клубов дыма. Только он и задыхающийся под ним Шерлок, которого Джон прижал к их кровати.       Руки дрогнули в попытке отстраниться от Холмса, но не покинули худую бледную шею. Джон уже не знает, где реальность, а где вымысел. Что, если он погиб тогда? Что, если вся эта тихая жизнь на Бейкер-стрит — лишь плод его умирающего сознания? Что, если перед ним сейчас действительно лежит не Шерлок, а лишь его копия, которую больной мозг принял за оригинал?       — Джон… — хрипит тело, и его голос выводит Ватсона из оцепенения. Руки стремительно отпускают красную шею, и Шерлок с утробным рыком вдыхает воздух, кашляя и задыхаясь.       Несколько мгновений в комнате слышно лишь шумное дыхание Холмса, который никак не может прийти в себя. А затем тихий всхлип. И ещё один. И ещё. Джон трясётся, закрыв лицо дрожащими руками в безрезультатных попытках остановить нарастающую истерику. Получается очень плохо.       — Джон… — Шерлок, наконец восстановивший дыхание, шокировано смотрит на своего блоггера. Ему никогда прежде не приходилось видеть его слёз. Шерлок не экстрасенс и не может знать наверняка, что снилось Джону, но одно очевидно точно — это был его самый худший и самый страшный кошмар. — Джон…       Он тянется к нему в попытке обнять и успокоить, как это обычно делают люди, чтобы приободрить других, однако Ватсон отшатывается от него и чуть не летит с кровати, вовремя остановленный рукой Шерлока. Холмс всё же притягивает мужчину к себе, игнорируя слабые попытки отстраниться.       — Всё хорошо, — шепчет в тёплую макушку, задевая губами пшеничные волосы, подёрнутые пеленой слишком рано появившейся седины. Он гладит Джона по спине, пытаясь успокоить беспрестанно дрожащее тело, мягко целует в макушку и обнимает так нежно, как только может. Сантименты — не его сфера, но именно сейчас они жизненно необходимы им обоим.       — Это нехорошо, Шерлок, — хрипит Джон, задыхаясь и начиная трястись ещё сильнее. — Я чуть… чуть не убил тебя! Задушил собственными руками! — голос надрывается, утопая в ворохе шерлоковской пижамы. Джон Хэмиш Ватсон сломан, и это будет очевидно даже Андерсону.       — Боже, — шепчет Джон, хватаясь за Шерлока, как за спасательный круг. Он держит его так, словно Холмс может испариться в любой момент. Словно от него зависит жизнь самого Джона. Возможно, так и есть. Если бы тогда, в Афгане, он сражался ради блага Шерлока Холмса, он бы ни на секунду не задумываясь ринулся под пули. Он бы без промедления спас жизнь консультирующего детектива, пожертвовав своей. Он и сейчас готов поставить свою жизнь под удар, лишь бы Холмс был жив. — Прости, прости, прости. Я так тебя люблю. Боже, прости меня, пожалуйста. Я не хотел. Пожалуйста, — Джон шепчет словно в бреду, задыхаясь через каждое слово. Шерлок сжимает его в объятиях, стараясь передать продрогшему от страха тела хоть каплю тепла.       — Джон, посмотри на меня, — Шерлок осторожно обхватывает опухшее от слёз и покрасневшее лицо, заглядывая в глубину потускневших синих глаз. — Что бы тебе ни приснилось, это всё в прошлом. Ты сейчас здесь, на Бейкер-стрит, со мной. Мы в безопасности. Кошмары — лишь игра нашего сознания, проекция наших страхов, отражающая переживания по поводу происходящего в настоящем, прошлом или будущем. Смотри, видишь, я жив, — Шерлок берёт холодную руку Джона и кладёт на свою грудь, где гулко бьётся сердце. Кажется, будто стук его сердца успокаивает Ватсона, и тот перестаёт так загнанно и затравленно смотреть, а на его лице появляется лёгкая тень улыбки. — Ты знаешь, я не люблю сантименты, но именно ради тебя я готов пожертвовать своими принципами. Джон, ты самое дорогое, что у меня есть. Я люблю тебя, но, конечно, не так сильно, как расследования о серийных убийствах.       Нелепая шутка срывается с губ Шерлока прежде, чем он успевает подумать. Однако вместо ожидаемой обиды со стороны Джона он слышит лишь тихий, граничащий на грани с истерикой смех.       — Ты невыносим, — Джон слабо улыбается, стискивая Шерлока в тёплых, успокаивающих объятиях. Он некоторое время сидит неподвижно, а потом почти невесомо проводит пальцами по ярким фиолетовым синякам в форме ладоней и хмурится. — Боже, прости меня.       — Джон, я повторяю в последний раз: ты не виноват. Я не злюсь на тебя, — Холмс мягко целует мужчину в солёные от слёз щеки, затем в кончик носа, а потом в припухшие веки, и в этих действиях столько нежности, что у Джона защемляет сердце. — Мы бывали в переделках похуже, правда ведь? — вопрос скорее риторический, но Ватсон безвольно кивает и утыкается в изгиб бледной шеи. С некоторых пор слышать «мы» от Холмса стало так правильно и обыденно, словно до этого они и вовсе не существовали по-отдельности. И осознание этого единения греет душу.       «Прости» — срывается с его губ — в этот раз Шерлок молчит, лишь продолжает поглаживать того по взмокшей от холодного пота спине.       — Всё хорошо, Джон. Всё хорошо.       Верно. Всё хорошо, ведь у него есть дом, расследования и Шерлок. Теперь всё действительно хорошо. И раскалённое солнце Афганистана наконец отступает, уступая своё место туманам Лондона.