Звёзды умеют плакать?

      — А звёзды умеют плакать?       Диппер смеётся, и его смех растворяется в ночной тишине, жужжащей стрекотом сверчков, и нативном шуме ветра. Ночь тёмная, безлунная, ароматная запахом елей, что окружают Хижину со всех сторон. Она плотным покрывалом одевает загадочный город, в котором фантастика давно стала частью будней. Она дарит бесценное чувство спокойствия, сладким эликсиром струящимся по венам. Она не обличает и не осуждает. Она распространяет таинственную дымку и принимает всё, как есть.       — С чего бы? — спокойно отвечает парень, на секунду зажмуривая глаза, чтобы лучше адаптироваться к ночному зрению. — Звёзды — это полыхающие сгустки газа в миллионах световых лет от нас. Они неживые.       Звук ночи прерывается шумным выдохом через нос, и Диппер не смотрит, но знает — Мейбл недовольно надула губы. Она не любит, когда он на её вопросы сыплет реальными аргументами, с которыми сложно поспорить. Сложно, но она спорит.       — Звёзды умеют плакать, — твёрдо заявляет она, сбивая ткань фланелевого пледа и переворачиваясь на живот, чтобы смотреть брату в глаза.       — Чем докажешь? — безапелляционно заявляет парень, подкладывая руку, согнутую в локте, под голову, и принимает правила игры.       — Ничем, — спокойно отвечает Мейбл, поднимая глаза к небу. — Просто это правда.       Диппер снова сдавленно смеётся, заставая выражение удивления на её лице, словно он не понимает и не хочет понимать простой истины жизни, о которой родители первым делом рассказывают своим повзрослевшим детям. Она приоткрывает губки, сводит брови у переносицы, прищуривает глаза — выражает непонимание, чертит пропасть между ними в сотни футов. Парню не до смеха, когда она снова опускается на спину и доверчиво прижимается к нему сбоку. Мейбл едва заметно дрожит.       — Звёзды умеют плакать, — соглашается Диппер, но совсем не воспринимает сказанное всерьёз.

***

      Она спит очень чутко — одно неловкое движение, и веки распахиваются, обнажая ореховую радужку. Поэтому Диппер боится слишком громко дышать, только бы не разбудить сладко сопящую девушку в своих объятиях.       Она удивительная, когда спит. Спокойная, необременённая. У неё каштановые волосы лёгкой волной спадают с подушки, щекочут кожу Диппера, блестят на солнце, врывающемся через окно под самой крышей. Лицо светлое, сверкающее изнутри.       Диппер думает, что всё реже стал её видеть такой не нахмуренной как сейчас. Она взрослеет, и инфантильность медленно, неохотно уходит, уступая должной серьёзности, а Диппер не хочет отпускать прежнюю сестру так сильно, что заламывает локти и внутренне кричит. Будущее пугает, потому что в какой-то момент близнецам суждено расстаться навсегда. Будут совместные посиделки по выходным за просмотром кино с пиццей, будут семейные ужины, будут длинные разговоры по телефону, но не будет этого. Не будет длинных тёплых волос, пахнущих клубникой, не будет белоснежной кожи под пальцами в тот момент, когда веки всё-таки распахиваются.       — Давно не спишь? — чуть хриплым ото сна голосом спрашивает она, рассеянно моргая и потягиваясь.       Он улыбается, оставляя невесомый поцелуй на её шее. Девушка смеётся от щекотки и прижимает плечи.       — Не знаю, — отвечает брат, опуская ладонь на её талию, дышит горячим воздухом во впадинку ключицы. — Смотрел на тебя, минуты не считал.       Улыбка трогает пухлые губы, чуть обнажая ряд ровных зубов без брекетов. Мейбл всегда показывает свои настоящие эмоции: если ей плохо, она плачет; если весело — смеётся; если тошно — замирает с задумчивым выражением лица. И Диппер любит останавливаться в такие моменты, чтобы запечатлеть её в свой альбом памяти — такой же, как у неё дома на верхней полке шкафа лежит.       — Ты слаще самого приторного мороженого, — шепчет девушка, приближаясь к его лицу.       — Приму это за оправдание дальнейшего, — отвечает Диппер, и сестра медленно опускает свои губы на его, опаляя чужую кожу горячим дыханием.

***

      — Вам завтра надо будет постоять за прилавком, — говорит дядя Стэн, помешивая деревянной лопаткой спагетти в сковородке. — Венди отпросилась на день, поедет смотреть кампус своего университета.       Воздух на кухне жаркий и плотный от пара, исходящего от плиты, потому что вытяжка забилась ещё несколько недель назад, а «мастера по очистке берут бешеные деньги». Пахнет какими-то острыми пряностями, прогорклым маслом и свежей хвоей. Царит контролируемый хаос и атмосфера семейности, что греет душу.       — Хорошо, дядя, — отвечает Мейбл, вырисовывая на столешнице удивительный, понятный только ей одной узор.       Диппер не отрывается от первого дневника, перечитывая его уже в третий? десятый? пятидесятый раз? Он закусывает губу, подписывая карандашом что-то своё к аккуратному убористому почерку Форда, сводит брови у переносицы, съезжает вниз по раскладному стулу, не замечает, как пушатся волосы из-за сквозняка.       Сестричке-Пайнс не нравится, когда её игнорируют. Это обидно и заслуживает справедливого наказания. Поэтому она улыбается хитро-хитро, опускает руку со столешницы сначала на полу своей юбки, а потом — на бедро Диппера. Тот заметно вздрагивает. Не стоял бы дядя спиной, обязательно съязвил на этот счёт, но спагетти требуют не меньше внимания, чем хочет Мейбл. Поэтому играет кончиками коротких ногтей с чувствительной светлой кожей брата, пока он шумно выдыхает через ноздри и опускает дневник на стол. Мейбл ликует.       — Что ты делаешь? — едва слышно спрашивает Диппер, нагнувшись к её уху.       Девушка ничего не отвечает, а лишь шире растягивает улыбку и пробирается пальцами выше, заставляя брата нервничать и елозить на стуле. Ей нравится, когда всегда спокойный, уравновешенный, вдумчивый брат чувствует себя не в своей тарелке, и причина тому — она. Мейбл заворожённо наблюдает, как он медленно сглатывает, сжимает губы в тонкую полоску, пытается вытянуть ноги под стол, хватается за край столешницы. И в тот, момент — она внимательно его ждёт, — когда Диппер уже готов начать сдавленно мычать от возбуждения, девушка вскакивает с места под обескураженный, разморённый взгляд.       — Дядя, давай я всё-таки помогу, — услужливо предлагает Мейбл, отстраняя мужчину от плиты. — Лучше посиди, отдохни.       Стэн пожимает плечами, не отказываясь от помощи, и, проходя мимо племянника, задаётся неозвученным вопросом: отчего мальчишка так покраснел?

***

      Мейбл встречается с каким-то парнем из города: он вроде младше неё, стрижётся как клишированные сердцееды из девчачьих сериалов, иногда заикается и совершенно не торопит события их отношений. Пайнс ему мило улыбается, когда переплетает с ним пальцы и идёт на очередную городскую ярмарку, где он будет строить из себя джентельмена и купит ей огромное облако сладкой ваты, которую она обожает. Паренёк нравится Дипперу, потому что не распускает руки с его сестрой и не замечает того, что его девушка довольно близка с братом. Близка настолько, что Дипперу тоже удаётся почувствовать вкус ваты с ярмарки.       — Зачем ему голову морочишь? — всё-таки спрашивает Пайнс сестру, когда она возвращается со свидания и выбрасывает очередную любовную открытку в мусорку.       — Я пытаюсь защитить тебя, — как первородную истину изрекает Мейбл с доверчивым детским взглядом и плюхается в кресло перед телевизором.       Диппер не спрашивает: «От кого?» — потому что знает, что если у Форда глаза на месте, то только по счастливой случайности Стэн ещё ничего не заметил. Она, девочка, которая до четырнадцати лет в любую погоду носила цветные свитера и только в пятнадцать перестала спать с мягкими игрушками, видит наперёд, поэтому вносит в эту игру свои правила, в то время, когда Диппер морщинит лоб и совсем немного ревнует.       Она следит за ним боковым зрением, когда Диппер хмыкает и возвращается к научному проекту, который в начале учебного года должен поразить всех учителей в школе. Он принимает сосредоточенный вид и почти не замечает, как Мейбл встаёт с кресла, шурша носками по ворсу ковра, подходит к его столу и нависает сверху.       Когда она опускает губы на его лоб и выцеловывает каждый уголок его Большой Медведицы, Диппер думает, что это трогательно. Она ловко устраивается на его коленях, отвлекая от работы, улыбается замасленным взглядом, и он думает, что прекраснее этих глаз попросту быть не может. Мейбл извивается дикой кошкой в его руках, проводит подушечками пальцев по его бокам, интимно дышит на ухо, елозит на его бёдрах так откровенно, что парень сдавленно рычит. Он сам властно обхватывает её затылок и прижимается к клубничным губам, потому что больше не может сдерживаться. Она здесь, и если он прямо сейчас её не получит, то потеряет смысл.       — Дети, — холодный, как сталь, голос дяди прорезает тишину гостиной, и запыхавшиеся, раскрасневшиеся брат с сестрой отрываются друг от друга, — объясните, что здесь происходит.

***

      Ночь всё такая же атмосферная. Она шумит еловыми ветками, ударяющимися друг от друга на ветру, пахнет по-особенному и дарит эмоции: если раньше это были покой и умиротворение, то сейчас — тревога и напоминание о потерянном. Её любимый фланелевый плед уехал в Калифорнию вместе с огромным ярко-фиолетовым чемоданом, родной тёплой улыбкой и клубничным запахом волос.       Диппер озирается вокруг себя и думает, что эта ночь так болезненно напоминает ту, но при этом она совершенно на неё не похожа. Звёзды горят, рассвечивая весь небосклон, очертания веток деревьев, припаркованный на другой стороне дороги пикап, деревянный тотем с облупившейся краской около Хижины. Звёзды светят, навязчиво бьют по глазам и напоминают о ней. Её взгляд, когда она пугливо высунулась из окна автобуса, чтобы в последний раз посмотреть ему в глаза.       В ушах набатом шумит: «Может, хотя бы так получится выбить из вас эту дурь», — и он не понимает, о чём идёт речь, потому что ему с сестрой хорошо, как ни с кем. Она понимает его без слов, улыбается, когда нужно, поддерживает в самой трудной ситуации и любит его просто за то, что он есть. Теперь она едет в сторону Калифорнии в то время, когда брат сидит на крыше Хижины Чудес в Гравити Фолз и думает, что сбывается мечта его двенадатилетнего — стать стажёром дяди Форда. Только тогда это казалось прекрасной возможностью получить такой опыт, какой нигде не дают, а сейчас есть лишь обременяющее чувство тоски и гложущее дежавю.       «А звёзды умеют плакать?»       Диппер горько усмехается, вспоминая её затравленный взгляд с красными полопавшимися сосудами из-за моря пролитых слёз накануне, и вновь повторяет, но теперь с полным пониманием её правоты.       «Звёзды умеют плакать».