Анемоны

      Эта весна выдалась на редкость дождливой. Даже сейчас, ранним утром, в комнату через открытое окно попадали крупные капли дождя. Из-за того, что в доме у Дазая не было штор, в его спальне было слишком светло сейчас. Тонкие бледные пальцы смяли одеяло, Дазай поморщился, но не нашёл себе сил даже отвернуться от источника света. Капли дождя барабанили по подоконнику, прямо над его головой, ветки растущей у стены общежития ивы бились в стекло, терзаемые ветром. Осаму сглотнул вязкий ком в пересохшем горле, попытался приподнять веки. Он не знал который сейчас час, но по ощущениям было около шести утра. Несколько капель упало на его лицо, Дазай вздрогнул и приоткрыл глаза. Было жарко, хотя благодаря открытому окну, и достаточно свежо. Чувствовал он себя отвратительно. Страдало не только физическое тело, но и душа, если от неё ещё что-то осталось. Дазаю казалось, будто он тонет в собственной постели, будто дождь превратил футон в лужу, а его самого медленно растворяет, словно в кислоте. Он жалел о том, что его снова спасли, жалел о том, что не умер во сне, жалел... много о чём. В памяти чётко отпечаталось лицо Фёдора, вытаскивающего его из ванны, его поджатые губы и взгляд полный... боли? Или презрения? Дазай не мог точно понять что это за чувство, он видел всё, что окружало его, лишь через призму собственных мыслей, а мысли у него были далеко не самые приятные. Ему вообще показалось, что это было разочарование, но он сам убеждал себя, что это не так, пока Фёдор зашивал ему руки. Было даже не больно. Только отключиться хотелось, чтобы не чувствовать досады из-за очередной неудачи. «‎Прежде чем уснуть, я отправил Вселенной послание: интересно, каково это быть человеком, который умер во сне, — прокручивал в голове события Дазай, глядя на стучащие во время порывов ветра по стеклу ветки ивы, — так почему это желание не сбылось?»‎ Он приподнял забинтованную руку, пальцы были холодными и бледными как никогда. Да и сам Дазай не лучше, скорее всего. Захотелось спрятаться под одеяло и никогда больше не вылезать, чтобы не чувствовать себя больше так отвратительно как сейчас. Ну вот зачем его спасли, зачем? Теперь чувство вины стало лишь сильнее и держаться становилось всё труднее. Отвратительно. Дазай перевернулся набок и уткнулся взглядом в стоящую возле постели вазу. Она была уже старой, немного облупилась краска, но это не так уж и бросалось в глаза. В вазе стояли белые, как бинты на руках Дазая, цветы. Осаму знал их название, но плохо помнил его сейчас. Однако, сомнений не было, цветы принёс Фёдор. Только зачем? Белый — цвет траура, значит цветы это такой намёк? Или они означают совсем не это? Осаму был абсолютно точно уверен, что если букет поставил Фёдор, значит он вложил в него какой-то смысл. Это же Достоевский. Дазай бы на его месте так и поступил, а Фёдор всегда поступал так как поступал бы Дазай, так что цветы определённо что-то значили. Дазай сел, тут же почувствовав, как немеют ноги. Видимо, из-за порезов на бёдрах. Когда Фёдор успел зашить и их Дазай не знал, видимо в какой-то момент он просто перестал чувствовать вообще всё, вот и не мог вспомнить даже такое событие. Однако, онемение прошло так же быстро, как и появилось, и Дазай и о нём успешно забыл. Голова кружилась, во рту было сухо как в пустыне, и в целом самочувствие было отвратительнее некуда. Дазай даже поймал за хвост мимолётную мысль «‎лучше бы я всё-таки умер»‎. Но, невзирая на это, он чувствовал, что обязан найти значение этого дурацкого букета. Хоть цветы и белые, вряд ли Фёдор пожелал бы ему смерти после того, как сам от неё спас. Найти телефон оказалось настоящим квестом. Дазай не помнил где оставил его прежде, чем предпринять попытку покончить с собой. Оказалось, что он забросил его куда-то под подушку и благополучно забыл. Батарея была почти на пределе, но пару поисковых запросов ещё потянет, по крайней мере, Дазай хотел на это надеяться. Часы показывали шесть тридцать утра. Совсем рано... Но на время сейчас он обращал внимание меньше всего. Главное найти эти цветы. Для начала пришлось сделать фото одного из цветков, чтобы найти назание растения. Это оказалось непросто, потому что руки Дазая тряслись как у старика, а поисковик не хотел грузиться. Видимо, сегодня всё было против него. Он зябко повёл плечами, пока ждал загрузки фото, зевнул. Несмотря на то, что он уже проснулся и ощущал, что не уснёт больше, всё равно из-за потери крови было сильное чувство сонливости. Отвратительное чувство. И где только шарится Достоевский, когда нужно закрыть окно и позаботиться о хрупкой, вечно мёрзнущей тушке Дазая? Неважно, Осаму потерпит. Подняться и закрыть окно сам Дазай, конечно же, не мог. Слишком плохо он себя чувствовал, чтобы вставать на ноги. Да и больно наверняка будет, а боль Дазай не просто ненавидел, терпеть не мог, об этом было известно каждому, кто хотя бы минимально был знаком с ним. Наконец, Вселенная решила сжалиться над ним, белый экран расцвёл точно такими же цветами, как и в комнате, где лежал Дазай, и аппарат прилежно сообщил ему, что это анемоны (при этом известии Дазаю сильно захотелось ударить себя по лбу), известные также как ветренницы. Но в отличии от названия, в японской культуре они издавна считались символом признания в сильных, постоянных, и глубоких (а не ветренных), чистых, как их лепестки, чувствах любви и привязанности. Дочитав до этого момента Дазай издал горлом непонятный звук, и выпустил телефон себе на грудь. Какой же он идиот!!! Просто клинический, иначе и нельзя сказать. Навыдумывал себе невесть что, а Фёдор-то, оказывается ему в любви признался... «Ты дебил, Дазай. Просто дебил. И как только не надоест такому человеку, как Фёдор Достоевский, возиться с латанием твоей глупой шкуры? Ты недостоин его. Хотя, нет, раз влюбился, выбрал Дазая, значит достоин! Сам же выбирал.» Не успел он додумать эту мысль, как дверь отворилась, и в неё вошёл тот самый Фёдор, о котором Дазай только что безостановочно думал. Он остановился около кровати, осматривая Дазая, и только хотел открыть рот, как тот открыл его первым: — Ну и почему ты не сказал мне, что ты меня любишь? Почему цветы, разве нельзя было сказать словами? Я тут лежу, ищу через интернет значение символа этих анемонов, а он меня, значит, любит, покупает эти цветочки, и молча ставит рядом со мной. Хорошо, что я догадался сначала пробить, что они значат, а если бы сначала выбросил, а потом уже искал?! Дазай замолчал, и лицо его скривилось, губы затряслись, будто он готовился заплакать, но слёз в его обессиленном теле было не больше, чем крови, и он только жалобно кривился, и выпячивал дрожащую нижнюю губу. Фёдор уже не знал, как прекратить поток этих дурацких обвинений. Он полагал, что не заслуживает всего этого, но в то же время понимал, что действительно слишком затянул с признанием. Он присел на край кровати, наклонился, взяв лицо Дазая в ладони, и посмотрев в мутноватые карие глаза, проговорил: — Осаму-Осаму! А что ж ты не дождался? Резать себя полез? Тебе так хотелось этих признаний? Без романтики, без интриги, без налёта тайны, как у каких-нибудь подростков, так? Ну мы же взрослые люди, и поэтому всё надо делать по-другому, разве тебе надо это объяснять? Да и потом, я же всё-таки признался, не стал держать в себе, и может это немного и поздно, но разве не лучше поздно, чем никогда? М? И поскольку Дазай молчал, напрочь сраженный доводами русского, он приблизил лицо вплотную, и осторожно накрыл холодные и бледные до синевы губы Дазая своими, не менее холодными, и начал целовать своего горе-суицидника, постепенно всё больше втягиваясь в этот поцелуй, и разогревая и его и свои губы в процессе. И абсолютно незачем было сообщать Дазаю, что он понятия не имел о значении этих цветов, а просто хотел отбить у любимого дурные мысли, своровав их с ближайшей клумбы абсолютно бесплатно. Он мысленно вознёс благодарение Господу за то, что он вложил в его руки правильные цветы, по-прежнему продолжая целовать Дазая. А цветы в это время лишь любопытно смотрели на них, кротко и одобрительно кивая своими белыми головками.