Что делать, если

Вопрос первый: что делать, если тонешь

Не паниковать. Задержать дыхание. Расслабиться. В Каору очень легко утонуть. Коджиро понимает это как-то внезапно, хотя и доходит постепенно — в течение всех тех лет, что они знакомы так тесно, что Коджиро, кажется, при желании может перечислить каждую чужую ссадину, будто отрепетированную речь. В Каору очень легко утонуть, потому что Каору — это Каору, строгий, не переносящий капучино на любом молоке, кроме кокосового, и почти никогда не улыбающийся; это Черри, яркий и незабываемый, с умным скейтом подмышкой и чертовски натуральным смузи в поясной сумке. Хотя когда-то они вдвоем дрались за последнюю бутылочку самой дешевой газировки в закрывающемся магазине, и Коджиро всегда выигрывал. И всегда делился, потому что Каору прекрасно умеет обижаться на любые глупости, и простыми извинениями не отделаешься. Со временем, впрочем, ничего не изменилось — хотя теперь Каору колко атакует при любом намеке на неудачную шутку, и в частых перепалках за ним не угнаться даже закаленному в боях Коджиро. Он, впрочем, готов проигрывать ровно столько раз, сколько Каору ему позволит — и об этом, разумеется, никому знать не обязательно. Это их личное, с Каору, одно на двоих странное счастье. И Коджиро позорно позволяет затянуть себя в пучину каждой капли чужого тепла, каждого импульса чужих прикосновений, каждого строгого взгляда чужих глаз из-под стекол узких очков в бессмысленно дорогой оправе. И нет ничего, что способно остановить неумолимое погружение внутрь чего-то опасно хрупкого и до безумия прочного одновременно, потому что тонуть в Каору — идеально, и Коджиро будто бы всегда жил без доступа к воздуху, черпая его только из Каору, от Каору, через Каору. Каору, Каору, Каору. Он не паникует, вовсе нет. Он даже не понимает, куда его несет и почему не хочется сопротивляться. Почему дыхание само собирается в легких тесным плотным комком, почему Каору везде, куда даже ему нет доступа: в легких, в мыслях, в сердце. Почему утонуть хочется больше, чем выплыть.

Вопрос второй: что делать, если потерялся

Не терять головы. Попросить помощи. Коджиро теряет голову постепенно, постепенно сходит с ума и постепенно понимает, что пропал. Что вот он — один — и рядом только Каору, и мир, сжавшийся до его роста, до его узких плеч и по-девичьи тонких запястий, до его длинных-длинных-длинных волос, в которые Коджиро готов зарываться вечно пальцами и носом, вдыхая нежный, непонятный ему запах. Как лучшие в мире духи, как только распустившиеся, первые весенние бутоны, как что-то настолько ценное, что Коджиро не хватит и жизни, чтобы расплатиться за одну единственную прядь. И он бы попросил помощи — но не у кого. Способен ли кто-нибудь выгнать Каору прочь из его мыслей, из головы и жизни, заменив чем-то невыразимо скучным, никогда с ним не сравнившимся бы? — нет. Коджиро готов всю жизнь ждать его, прокручивая, проматывая в памяти из раза в раз его руки, случайными касаниями заставляющие кровь едва не кипятиться в венах; редкую-редкую улыбку, способную самый пасмурный день превратить в праздник теплого света. Пусть Каору продолжит видеть в нем лучшего друга, пусть отвечает колкостью на колкость, грубостью на грубость и колотит легкими кулаками по загорелой коже — Коджиро простит ему все на свете. Никто не сможет помочь ему перестать любить Каору.

Вопрос третий: что делать, если страшно

Считать до десяти. Раз. Каору гораздо трезвее него — и это повод остановиться. Не смотреть на него, будто встретил впервые сошедшее с небес божество, и пальцами не вести по бедру — от коленки и выше, выше, осторожно, пока позволяет хмельной тягучий момент, пока позволяет застывший от неожиданности Каору. Два. Коджиро правда пытается себя контролировать, пытается не пропускать между пальцев шелковые пряди, задевая обнаженные свободной одеждой бледные плечи. И пытается считать до десяти, потому что сейчас — впервые за долгое время — и вправду страшно. Три. Каору не мешает ему осторожно коснуться сухими губами собственной нежной кожи, позволяет грубыми подушечками пальцев скользить, огибая каждую черточку, каждый контур, по лицу. Каору, кажется, сам подается навстречу по-детски глупым, осторожным прикосновениям, словно боясь, что Коджиро вдруг отрезвеет. Четыре. Коджиро не отрезвеет, потому что всегда, когда Каору рядом, он въедается в мозг хуже любого алкоголя. Каору — его личный список запрещенных психотропных веществ, с ног до головы, полностью: от хитро прищуренных глаз до красиво выпирающих косточек у ступни. Пять. У него такие мягкие губы, и Коджиро почти уверен, что Каору пользуется блеском. Он вкусно пахнет и совсем немного отдает мылом, если провести языком по нижней губе. Каору позволяет. Каору отвечает, зажмурившись и ухватившись руками за его футболку, будто так же точно боясь упасть. Пусть падает — Коджиро всегда поймает. Всегда удержит. Шесть. Каору часто и тихо дышит, пока Коджиро беспорядочно шарится руками под складками ткани, будто в попытках прирасти к нему насовсем — прижаться и остаться в объятиях навсегда. Каору обжигающе горячий, мягкий и податливый, как зефир. Коджиро обожает зефир, обожает Каору, обожает скользить ладонями по груди, задевая бусины сосков, выбивая первые неслышные стоны. Семь. Каору отстраняется и смотрит непонимающе выгнув бровь и упираясь в его грудь ладонями так слабо, что Коджиро ничего не стоит разрушить мнимую стену и снова поймать его губы. Каору, кажется, хочет спросить его о чем-то, но вряд ли помнит, как издавать внятные звуки, так что просто гипнотизирует его своими невозможными глазами и молчит, затягивая неловкую паузу. Коджиро аккуратно отводит его ладонь и переплетает пальцы. Три слова: тихо, но четко, не отводя взгляд. Каору улыбается и подается навстречу. Восемь. Каору просит повторить это еще раз, пока Коджиро помогает его одежде, и так свободной, окончательно упасть на пол. Коджиро повторяет — тихим шепотом, губами пересчитывая молочно-белые шарики позвонков на чужой спине. Каору часто, рвано дышит, и становится горячее с каждой секундой. Коджиро закрывает глаза и наслаждается полетом. Девять. Каору громкий. Громкий и отзывчивый, пока пальцы Коджиро свободно скользят в нем — влажные от смазки. Стонет, лицо в ореоле рассыпавшихся на диванных подушках персиковых прядей и на острых скулах яркие, бутонами расцветшие на бледной коже пятна румянца. От одного только этого зрелища Коджиро готов кончить — ему не стыдно признаться в этом даже себе самому — но желание ощутить горячую тесноту членом, а не пальцами, в сотни раз сильнее. Десять. Каору сводит его с ума. Окончательно, бесповоротно и навсегда.