В твоих глазах — осколки

      Урод. Жалкий, слабый, ни на что не годный урод.       Сергей смотрел в зеркало, пока в ванне набиралась вода — еле видимые клубы пара поднимались вверх, заволакивая бледное отражение дымкой.       Вода обжигала.       А Разумовский успел продрогнуть до мурашек.       Отвратительный и мерзкий. Мне противно смотреть на эту рожу. Убери её, убери!       Медленно, словно во сне, Сергей развернулся к ванне — она почти до краёв наполнилась спасительной влагой.       «Утонуть».       «И может тогда он наконец заткнётся».       Красный халат в крупное леопардовое пятно скользнул по угловатому телу — после выхода из тюрьмы Разумовский сильно потерял в весе и ещё не успел вернуть обратно те килограммы, благодаря которым он раньше так резво бегал по питерским улочкам, расправляясь с неугодными ему личностями.       В глаза, словно хлыстом, ударили воспоминания. Сергей тут же опустился в воду, погружаясь по самую макушку.       «Тепло».       «Мне должно быть тепло».       «Почему же я тогда весь трясусь от холода?!»       Маленькие пузырьки вились нитью от плотно сжатых губ до края водной плёнки — Разумовский сидел с зажмуренными глазами, из-за всех сил пытаясь прогнать дурные мысли. Таблетки давно не помогали. А раз на организм нельзя было повлиять медикаментозно, оставалось выбивать из себя дурь физически.       Или топить её, словно новорожденного котёнка.       Ты всё ещё жалок, Разумовский. Жалок, отвратителен и глуп!       Неожиданно на макушке разлилось чужое тепло, длинными пальцами расползаясь дальше. Ухватившись за сырые, рыжие волосы, Разумовского потащили вверх — перед замыленным взором постепенно стало проявляться перепуганное лицо Олега. Волков стоял на коленях у краёв переполненной ванны в кожаном плаще и грязных от весенней слякоти ботинках. Рука, казалось, намертво вцепилась в макушку Сергея, не позволяя ей больше упасть в манящий омут.       Затем слух резанул звон от пощёчины.       Затем второй.       Невыносимый…       — Эй, Серёжа, с тобой всё в порядке? Если спишь на ходу, то принимай душ, а то захлебнёшься здесь, я и не замечу, — Разумовский ещё долго вглядывался в родные черты, пока из ушей не вытекла вся вода. Только после этого он смог расслышать чуть низкий, с хрипотцой голос: «Серёга, с тобой всё в порядке?»       Разумовский моргнул пару раз.       Он хотел сказать «да».       Эти две буквы жгли язык, танцуя на его кончике.       Но они так и не спрыгнули вниз, в глухое пространство ванной комнаты. Так и не дошли до покрасневших ушей Олега, прильнувшего грудью к борту ванны. Их с жадностью проглотило нервное и недовольное альт эго, заставляя наёмника лишь сильнее хмурить брови.       — Вылезай: тебе пора в постель. Накупался уже…       — Спасибо, я сам. — Сергей демонстративно отвёл от себя протянутую ладонь, оставив чёрную кожу перчатки без внимания. Волков не спешил убирать её, недовольно наблюдая за жалкими попытками Сергея подняться на ноги.       Разумовский мигом плюхнулся обратно в воду, забрызгивая остывшими каплями всё вокруг: вычурную кафельную плитку, махровое полотенце, пухнущее на мокром полу, Олега… Последний тем временем уже скидывал с широких плеч плащ, направляясь к горе-миллиардеру. Сергей вновь попытался подняться, но сильные руки друга детства быстро закутали его в плащ, выдёргивая из водного плена. «Тебе нужно отдохнуть: опять полночи провёл за работой, а теперь еле на ногах стоишь. Неужели тебе совсем себя не жаль?»       Жалок! Просто жалок!       Чужой голос словно захлёбывался в победоносном крике. Разумовский зарылся носом в оттопыренный ворот, как будто пытался спрятаться от собственных мыслей. В ответ на это Волков лишь сильнее прижал его к груди, чувствуя, как начало содрогаться щуплое тело.       «Сергей, ты же не вздумал плакать?»       «Серёж…»       В личной комнате Разумовского царил полумрак: плотно зашторенные окна спасали парня от яркого итальянского солнца, которое в последнее время выходило всё реже и реже. Но тяжёлую, пыльную драпировку не спешили снимать с карнизов: Сергей запрещал прикасаться к ткани без его ведома, ссылаясь на резкие головные боли от ярких солнечных лучей. Вот и сейчас: уложив Сергея на кровать, Олег проследовал к канделябру, зажигая пару свечей. Он поставил его неподалёку от прикроватной тумбочки, чтобы Сергей ненароком не задел его во сне. В последнее время Разумовский спал неспокойно, то и дело вскакивая и начиная бормотать себе под нос всякую небылицу. Постепенно поток несвязной речи сходил на нет, и Сергей возвращался на подушку, досыпая разбудившие его сознание кошмары. Волков заметил это, когда оставался здесь на ночь: сидя в кресле напротив и прочищая рабочий пистолет, парень не раз вставал и укладывал Разумовского обратно в постель. Сегодня он тоже направился к любимому креслу, как вдруг из тени донёсся слабый голос:       — Олег, ты не мог бы… лечь рядом? Я всё никак не могу согреться.       — Я для тебя грелка? — Вопрос повис в воздухе без ответа. Сергей прикусил губу до солоноватого привкуса во рту, тут же ныряя обратно под одеяло, готовый сгореть со стыда. «Зачем я это сказал? Здесь вполне тепло, так что согреюсь как-нибудь сам, не проблема…»       Это потому что ты слабак: даже здесь тебе нужна помощь.       Сердце забилось сильнее: удар за ударом, оно, казалось, становилось больше с каждым вздохом, стирая хрупкие рёбра в труху.       Вдох — и грудная клетка наполнялась колкой обидой.       Ещё один — и уже становилось нечем дышать.       А затем ещё…       Разумовский в панике высунул голову из-под одеяла: душившее его чувство оказалось ничем иным, как объятьями Олега: он всё-таки лёг рядом, сгребая Сергея в охапку и прижимая к горячей груди.       Тепло.       Наконец-то Сергей смог почувствовать, как оно щипало щёки и кончики отмёрзших пальцев. С губ слетело сдавленное: «спасибо». В ответ — такой же сдавленный хмык.       — Спи уже. Завтра тебя ждёт трудный день. — Разумовский кивнул, уже проваливаясь в долгожданный сон. Он будет долгим и болезненным, но необходимым. Волков же в эту ночь так и не уснул: как только дыхание Разумовского перешло от рывков к мерному сопению, Олег аккуратно поднялся с кровати, быстрым шагом пересекая спальню к выходу. Сердце противно сжималось даже после того, как тепло Сергея на его коже растаяло в вечерних сумерках, оставляя после себя лишь лёгкий холодок.       Олегу этого показалось мало.       В ванной по-прежнему было сыро: в одном носке Волков подошёл к раковине, противно хлюпая и проклиная про себя неуклюжесть Разумовского и собственную забывчивость. Из крана хлынула ледяная вода — она должна была отрезвить наёмника, вставить мозг на место…       Но звон разбитого стекла смог сделать это гораздо лучше.       А распоротые мелкими осколками костяшки окончательно стянули пелену с глаз.       — Ты мерзавец, Серёжа.       «Нельзя так больно вгрызаться в моё сердце».       Холодная вода продолжала течь из позолоченного крана, заглушая стук удаляющегося по коридору тяжёлого ботинка.

Конец.