Восемь километров

      — Поручение от департамента по делам граждан.       — Родная…       — Шесть звездных ракушек и три глазурные лилии.       — Счастье мое…       — Сказали, что заказчик будет ждать в Банке Северного королевства. Он тут?       — Краса моя…       — Можно через кого-то передать? Или подсказать, где он в данный момент?       — Люмин! — она резко поднимает взгляд. — Я заказчик. Давай отойдем.       Чайльд неловко улыбается: сначала куда-то за спину, поверх плеча, потом — ей. В глазах — паника. Легкое прикосновение пальцев к коже — Люмин вырывается, давит желание зашипеть кошкой, выгнуть спину, хлестать хвостом по бокам. Соглашается неохотно:       — Ну, давай, — и выходит все равно с нехорошим, угрожающим присвистом.       Паймон ойкает и предпочитает исчезнуть — от греха подальше.       Да, она злится. Имеет, между прочим, полное право. А вы бы как отреагировали: заявляются тут всякие, лезут своими восхитительными длинными пальцами в мелких белых шрамиках под кожу, роются бесцеремонно — даже не сняв перчатки! — в грудине меж ребер, а потом сваливают в закат, сверкая взглядом побитой псины. А потом нате — я ваша тетя. То есть, не тетя, конечно, и даже не дядя, а Одиннадцатый из Предвестников Фатуи Чайльд Тарталья, собственной одиозной персоной. Кланяйтесь мне в ножки, подеритесь со мной на кинжальчиках и не забудьте простить — взгляд побитой псины, она уже говорила? Вот да-да, именно он.       Котяра, вспоровший клыками руку, а потом тыкающий жалобно лапой: ну я же не сделал ничего, я просто играл.       Разве что носом не натыкаешь.       Он тащит ее наверх. Пытается: руки прочь! — он отдергивает ладонь от ее плеча, снова, смотрит жалобно. Идет близко-близко, едва не прижимаясь. Люмин хочется то ли оттолкнуть его — социальная дистанция, знаем мы один мир, где люди тоже не соблюдали и все передохли, — то ли прижаться самой — кто-то же из них должен быть смелым и решительным, а Чайльд смелым и решительным умеет быть только на поле боя или в центре скандала. Там да, там он как рыба в воде, а в повседневной жизни у нас щедрый холостяцкий набор из неловких смешков, каламбуров и незаконченных прикосновений — я на три сантиметра вперед продвинулся, остальные восемь километров на тебе.       Так и живем.       На втором этаже банка пыльно и пахнет лакированным деревом. Люмин чихает — Чайльд дергает уголком губ в (не)ожиданно теплой усмешке.       — Будь здорова. — Смотрит пару секунд. — Чихаешь как котенок.       — А ты шкодишь как котенок.       — Так же очаровательно?       — Так же мелко, часто и не отдавая себе отчета в том, что ты виноват.       Он смеется. Люмин поджимает губы: смех отдается в подреберье гулким горячим звоном, пузырьками белого игристого щекочет сердце. Хороший он у Чайльда, приятный, влекущий засмеяться в ответ. Легкий, что стрела, тонкий, мелодичный, напев спущенной тетивы: трунь! — в самое сердце. Люмин нравится. Она призналась себе давно.       Ей достаточно сотен лет, чтобы понять, что врать себе — вообще не лучшее занятие.       Люмин отворачивается, преувеличенно внимательно копошась в сумке. Сверток с заказом лежит на самом верху — ракушки хрупкие и крошатся в пальцах, если сжать их сильно, а глазурные лилии прихотливые и нежные — но она все равно перекладывает их пару раз с места на место, делает вид, будто проверяет, что находится в других — семена одуванчиков, хвосты ящериц, цветки-сахарки с золотистой пыльцой, перезрелые медовые закатники, пропитавшие ткань соком. Она передает ему в руки — не глядя — спрашивает небрежно:       — Ты хотел о чем-то поговорить?       — Да. — Чайльд мягко кладет ладони поверх ее, осторожно сжимая. — Но я не знал, что за заказ возьмешься ты.       То, как он отвечает на незаданный вслух вопрос, немножко пугает.       Чайльд знает ее. На каждое действие найдется противодействие: если она успевает выучить его — не всего, урывками, как карту Тейвата, отметинами неприятных тем, метками действий для благоприятного исхода разговора, тропками привычек — то и он успевает выучить ее. Пытливый синие глаза — от них волоски встают дыбом: такое бывает перед грозой. Море волнуется раз, море темное и опасное, море белой пеной лижет берег, будто собирается его сожрать.       Другому бы Люмин сказала: подавишься.       Этот не подавится.       Этот обглодает косточки, высосет костный мозг, прокусив хрящи, перемолет в труху.       Пальцы — через ткань перчаток — горячие, горячечные, лихорадочно-нервные. Он гладит ее костяшки дрожаще, хлещет по щекам взглядами — наотмаш. Люмин не смотрит ему в лицо. Люмин смотрит на сережку, красный камушек ловит тусклые отблески: рубин? Гранат? Цветное стекло — фальшивка, такая же, как его дружелюбие?       Люмин напоминает:       — Поговорить.       — О. Да. Верно. Поговорить.       — О чем?       — О том, что ты избегаешь меня?       — Звучит как вопрос.       — Звучит как попытка понять, сбежишь ты сейчас или мне есть смысл продолжать.       Он уморительно серьезен.       — Опция бегство наименее предпочтительная мной на поле боя.       Молчит. Стягивает зубами перчатку — впопыхах, неловко — и тонко-тонко гладит ее щеку своими восхитительными длинными пальцами в мелких белых шрамиках.       — Но мы ведь не на поле боя, правда?       Его лицо непозволительно близко. Тонкие, едва намеченные морщинки в уголках глаз — от частой улыбки. Ресницы короткие и рыжие-рыжие. На спинке носа — полупрозрачные веснушки, не увидишь, если не приглядываться.       Они взаправду не на поле боя, и поэтому решительность на слова у Чайльда не хватает. Люмин не осуждает. Люмин прикрывает веки, чувствуя его теплое дыхание.       Паймон ойкает где-то сбоку, понимая, что появилась не вовремя, но Люмин, на самом деле, все равно.       Восемь километров Чайльд преодолел.       Свои три сантиметра Люмин добивает одним рывком.       Губы у Чайльда сухие, колючие, ласковые и ничуть не менее восхитительные, чем пальцы.