Зона

Недавно ФЭС поймали преступника, который был на зоне уже восемь раз. Он постоянно выходил оттуда по указаниям врачей, по досрочному, просто по случайности, казалось бы, счастливой. Но нет, что-то тянуло его туда, на ту сторону жизни, туда, где драки, убийства, взятки, несправедливость по отношению к таким как он. Было там что-то. Рогозина прибила бы — его она знала, это Иван Тихонов, которого она хотела сделать начальником компьютерного отдела когда-то давно, но тот отказался и отсидел оставшиеся три года, после чего его судьба затуманилась, забылась. И вот — снова. Он свободно сидит на кресле, широко раздвинув ноги и руку закинув за спинку. Оглядывает всё, будто бы оценивает. Его задержали по прежней статье — воровство в электронном формате. Он даже не скрывал, что делает это, что постоянно переходит от зоны до дома, а потом снова в зону. Он не успевает вдохнуть свободы, как вновь попадает на тёмную сторону медали, куда-то далеко, где точат ножи и царит хаос, где есть что-то, без конца манящее туда молодого худощавого паренька. Он не сознавался, прятался, бежал — делал всё, что нужно для продления срока. Он влился в зону. Он стал частью зоны, желанным гостем, за здрасьте чинил всякую допотопную технику ребятам из соседних камер, был примерным заключённым. За милую душу ел положку, болтал по душам с сокамерниками, травил байки из жизни. — Ваня, что тебе так понравилось на зоне? Ты ведь даже не оставляешь деньги себе и не пересылаешь их в благотворительность, так зачем? — Рогозина качает головой и буквально сверлит Тихонова взглядом, а ему хоть бы хны. Он осматривается и молчит. — Ну, с чего это вы взяли, что «что»? Кто, вообще-то. Его вы тоже знаете, причём так же хорошо, как и меня, — Тихонов задумывается и чешет патлатую голову пятернёй. — Да, знаете. Серёжа. Серёжу посадили за убийство на неопределённый срок. Примерностью по зоне он не славился, а значит — на УДО не тянул, выбраться законных шансов не имел. Но ему, между прочим, не было дела до свободы: он тоже стал Её частью. Стал авторитетом, заимел статус, полную спину наколок. Не остриг волос, но стал участвовать в актах гомосексуального насилия. Раньше по бабам ходок был, а стал… просто ходок. Здесь у него шансов на активную и практически спокойную жизнь было больше: никаких погонь, игр в догонялки, рисков — тут его никто и пальцем тронуть не осмелится. И Ваня нашёл к нему подход. — Серёжа? Ты про Майского? — Рогозина давится воздухом и выпивает воды. — Вань, ты нормальный? Это он боялся услышать всю свою жизнь. Почему он должен прогибаться под кого-то кроме бывшего майора? — Да, — коротко и серьёзно кивает он. Глаза скользят вниз, по ножкам стола. Его руки скоро уже свяжут наручниками. Его скоро вновь отведут на желанную зону. Он помнил, как его впервые впёрли на зону, как он противился и не хотел идти в тёмную холодную камеру. Помнил всё в мельчайших деталях. Руки болели после наручников. Тихонову было больно. Здесь сыро и страшно, в углу копошатся мыши, а тут, прямо рядом, стоит Майский с его очаровательной улыбкой. Не потерял её. Ваня едва может дышать от навалившегося веса. Сергей увлечённо шарит у него в ширинке одной рукой, а второй закрывает ему рот. Тихонов тогда мог это прекратить, ведь в кармане — выкидной нож, подарок от Серёжи. Но он не стал этого делать. Проще пережить. И ему даже нравилось. Он сам стал ходить к Майскому. Он влюбился в Зону. Молодой лейтенантик сжал руки холодом наручников. Тихонова повели за дверь, чтобы снова докинуть до другой стороны жизни. Самойлов получил едва заметный тычок в бок и остановился. — До встречи, Галин Николавна.