Не отворачивайся

Сколько прошло дней, Разумовский не знал. Не считал. К тому же, его столько раз избивали до потери сознания, что вести счёт дням едва представлялось возможным. А вот Гром прекрасно помнил, что прошло шесть дней с того момента, когда он потерял всех своих близких. Во время той битвы в башне Чумной Доктор убил Диму и Юлю. Просто сжёг их на глазах у Игоря. Они ведь его спасать пришли, а он их спасти не смог, просчитался. Прокопенко погиб под завалами после взрыва. Сам Гром выжил, Разумовского поймал и обезвредил, только было уже поздно. Бунтующий город уже был охвачен огнём. Тысячи погибших. Среди них — последние люди, которым Гром доверял и которыми дорожил. Он знал, что Разумовский уйдёт от правосудия. Слишком много раз видел один и тот же сценарий. Недолго думая, Гром похитил этого психа из-под носа у подъезжающих к зданию силовиков, чтобы расправиться с ним самостоятельно. Так Сергей оказался в гараже Прокопенко. Связанный, поломанный, с разбитой головой, даже встать не мог, а о побеге не могло быть и речи. Так начался его ад. Жестокость майора поразила Разумовского. Можно даже было бы сказать «восхитила», если бы жертвой его кулаков и прочих орудий был кто-то другой, а не Сергей. Да и сам Гром, наверное, был удивлён. Всю жизнь считал себя человеком достойным и честным. К насилию прибегал только при необходимости и на благо отечеству. А после той ночи в башне превратился в зверя. Первое время Разумовский думал, что Гром действует в состоянии аффекта. Мстит ему за всё «хорошее» — и правда, было за что мстить. Но время шло, и становилось ясно, что у товарища майора не временное помутнение рассудка. Это уже навсегда. Заглядывая своему палачу в глаза, Разумовский порой видел знакомый огонь — такой же огонёк бешенства, который был у него самого. — Видишь, теперь и ты такой, как я, — хрипел Сергей после очередного избиения. — Теперь ты меня понима… Гром затыкал его ударом по лицу. Разумовский всё равно ещё долго широко улыбался разбитым ртом. В этом гараже он находился уже шесть дней. Специально для него Гром принёс скрипучую кровать — но не для его удобства, а для удобства визитёров, которых Гром привозил из обезьянника. «Если ты в тюрьму не сядешь, пусть хоть тюрьма побывает в тебе». Гром даже подушку и одеяло Серёже дал — правда, они скоро пропитались кровью. Разумовский оказался живучей тварью. Гром приходил каждый день и избивал его, душил, резал, жёг ему пальцы. А Разумовский всё переносил слишком уж легко, слишком мало страдал, мало кричал; молил о пощаде, но редко, а чаще язвил. Даже после того, как очередной хмырь, отрабатывающий своё досрочное освобождение, кончал и слезал с него, Разумовский быстро приходил в себя и начинал хохотать сквозь слёзы. Гром уводил зэка в машину и возвращался, чтобы снять с рыжей башки пакет. Разумовский смотрел на майора горящими глазами и оживлённо шептал: — Почаще их приглашай. В следующий раз сразу десятерых привози! А что ты сам-то брезгуешь? — Морда у Серёжи была дерзкая, хотя слышно было, что он боится, как бы провокации не возымели действия. — Д-давай… как говорится, «один раз…» Видя, что Разумовского не берёт физическая боль, Гром пытался причинить ему душевную. А души у Разумовского как будто бы и не было, зато была наглость притворяться, будто он не помнит о том, что натворил, не осознаёт, кто он такой. Может, это было и не притворство. Когда Гром сказал ему, сколько невинных людей погибло по вине Доктора, Разумовский закрыл глаза со словами: «Я тут ни при чём». Когда Гром с издёвкой напомнил ему про никчёмного малыша-детдомовца, которым он когда-то был, про его родителей и про лучшего друга, Разумовский отвернулся к стене гаража и пробубнил, что ничего этого не знает, не помнит, ничего он не делал и понятия не имеет, что несёт Гром. — Не отворачивайся, скотина. — Гром ударил Разумовского по спине. — Чё, не нравится про свои геройства вспоминать? Совесть просыпается, нет? Серёжа в таких случаях всегда отворачивался и молчал. Когда сам Гром от своих слов доходил до бешенства, орал, что потерял всё, что у него было, Разумовский поворачивался к нему и усмехался. Гром просто хотел причинить ему огромную боль, сопоставимую с той, которую испытал сам, и тихо бесился, потому что не получалось. Покоцанный пленник смеялся ему в лицо. Хотя иногда происходила резкая перемена: на Серёжу нападала тревога, он начинал истерить и умолял отпустить его на волю, и его мольбы легко перетекали в угрозы. Ни мольбы, ни угрозы на Грома не действовали. И всё же Разумовский хранил надежду на спасение. Ведь не могло же всё закончиться так? Его ждало великое будущее, осуществление гениального плана. Он терпел пытки и унижения и ждал. Он знал, что спасение близко — рано или поздно Волков найдёт его. Прибьёт майора, вызволит Серёжу из плена; сердце Олега заноет при виде его ран, но виду он не подаст. И Разумовский обязательно проворчит: «Почему так долго?». Собственное безумие служило ему обезболивающим. Впрочем, боль не сильно смущала его, иногда он не бежал от неё, а сосредотачивался на ней. Боль отвлекала. Не давала вспомнить что-то такое страшное, такое невозможное, о чём Разумовскому кто-то говорил, но он не хотел слышать.

***

Положение Разумовского было невыносимым. Часы тянулись так долго, сутки за сутками, в каком-то бреду. Руки, пристёгнутые наручниками к прутьям изголовья, затекли, вывихнутые запястья опухли. Было холодно и противно. Одежду у Серёжи отобрали. Раны по всему телу горели. Постоянно хотелось пить. Гром привозил ему воду и немного еды один раз в день, так что Разумовский с нетерпением ждал его, хотя знал, что вместе с каким-нибудь пирожком из полицейской столовки получит новую пытку. Серёжа метался по кровати в истерике, когда с улицы донёсся шум мотора. К гаражу подъехала машина. Заскрипел ключ в двери. Разумовский заскулил, тихо, чтобы снаружи не было слышно, чтобы майор не подумал, будто он сломался. — Гром, — проговорил Разумовский, стараясь придать голосу твёрдости. — Ну наконец-то… я как раз хотел с тобой поговорить… — И тебе здравствуй. Чё, опять меня уговаривать собрался? — Гром бодро прошагал к кровати Серёжи и приторно улыбнулся ему. Разумовский порадовался, отметив, что сегодня Гром приехал один. От этого прибавилось наглости, а желание умолять о прощении моментально пропало. — Тебе конец, — процедил Разумовский. — Слышишь? Гараж этот не твой, а твоего начальника, и когда меня здесь найдут… Удар под дых не дал ему закончить. Разумовский скрючился, свешиваясь на край своей койки. — Опять ты за своё. Я же тебя вообще трогать не хотел сегодня, — сказал Гром и похлопал Серёжу по рёбрам, укрытым синяками. — Я вещи кое-какие забрать хотел, а ты нарываешься… А гараж как раз мой по документам, всегда был записан на меня. От отца остался. Гром задумчиво осмотрелся. Разумовский был для него проблемой. Пора было покончить с ним, но Гром был зависим от своей жертвы. Крики, которые он выбивал из Разумовского, приносили ему облегчение. Высокую цену товарищ майор заплатил за месть. Оскотинился. Да и о тех, за кого он мстил, он уже не думал. Серёжу мучил ради удовольствия и знал, что, убив его, подохнет и сам. — Отпусти меня. — Разумовский сплюнул на пол и поднял глаза на Грома. — Я… — голос его всё-таки сломался, — я умоляю тебя, ну хватит. Ты и так уже мне отомстил… Знаешь, ты этим всё равно их не вернёшь. Всех, кто погиб. Отпусти меня… ты же не такой, как я… Гром опустился на корточки, изображая крайнюю заинтересованность. — Да что ты? Прям совсем не такой? Непонятно откуда взялась зажигалка и обожгла плечо. Разумовский взвыл и уткнулся лицом в матрас. — Гнида ёбаная! — прохрипел он, как только Гром убрал зажигалку. — Ты об этом пожалеешь… Ты знаешь, что с тобой Олег сделает, когда обо всём узнает? Гром загоготал. — Кто-кто? Память у тебя девичья, Серёж. Я ж тебе говорил, что твой Олежка… — Мне похуй, что ты там говорил!.. Олег тебя сотрёт в крошку, со всей Дворцовой будут тело товарища майора соскребать… Гром от души веселился. — «Олег», блять, «в крошку»… Дурак ты. Пидор и дурак. Про своего жениха мне заливаешь. Заткнись, пока я тебе оставшиеся мозги не снёс.

***

Ночью Разумовскому снился бредовый сон. Олег обнимал его, но смотрел в сторону, то ли боясь взглянуть на лицо Серёжи, то ли боясь показать своё собственное. Слышались всхлипы. Разумовский тараторил что-то успокаивающее и пытался заглянуть ему в глаза, но взгляд Олега упорно ускользал от него. — Не успел, — прошептал Олег. — Что?.. Серёжа хотел поцеловать его, но вместо губ натыкался на мерцающие помехи. Отчаявшись, он схватил лицо Олега ладонями и увидел, что из глаз его текут кровавые слёзы. Приглядевшись, Серёжа понял, что это вовсе не слёзы, а красные черви, ползущие из глаз по щекам… Времена суток слились воедино, и только по свету из маленького окошка можно было понять, что наступило утро. Разумовский дремал на краю кровати, собравшись в комочек и вжимаясь лицом в грязную подушку. Поминутно он просыпался, но проваливался обратно в бессознание. Сквозь сон он слышал стук и треск древесины, и чей-то разговор с улицы, из-за приоткрытой двери гаража. — Герой войны… — Издевательский тон, голос знакомый. Это кто-то из ментов, коллега Игоря, он уже был здесь. Такая же мразь, как он — видимо, поэтому и спелись. — Ты же говорил, что он год назад сдох. — Информация неверная была, — ответил голос Грома. — Зато теперь всё верно. Не успел добежать до укрытия, подстрелили. Да не бойся, вскрывай, сильно смердеть не будет. Недавно его прихлопнули. Ещё вчера мяукал… Дверь проскрипела. В гараж мелкими шажками вошли двое, таща по полу третьего. — Просыпайся. Жених приехал. С этими словами Гром, при помощи своего коллеги, бросил на кровать что-то тяжелое. Разумовский открыл глаза и повернул голову, чтобы увидеть, что между ним и стеной гаража теперь лежит Олег Волков, одетый в военную форму. — Ол… Олег… — Разумовский робко улыбнулся. — Ты… Осознание пришло не сразу. Разумовский резко отвернулся от трупа и сжал веки. — Ну и чего ты отворачиваешься? — ухмыльнулся Гром. — Он всё равно всё ещё там. С оглушающим воплем Серёжа дёрнулся, пытаясь разорвать свои наручники, но добился лишь того, что упал с кровати. Он продолжал кричать, звал Олега, то ли рыдал, то ли смеялся, дёргал руками и сучил ногами, обдирая голую кожу о бетонный пол. Гром был доволен. Даже от самых жестоких пыток Разумовский так не орал. — Я же говорил, что найду к тебе правильный подход.