я буду верить в тебя снова

— Цзян Чэн, я ещё обязательно вернусь! — кричит мужчина, крутанув в пальцах флейту. — Будто кто-то тебя ждёт тут! — фыркает второй, но идёт следом, прямо до ворот из Юньмэна, чтобы проводить брата на этом чёртовом бешеном осле. Сколько раз он так отвечал, но все равно ждал, готовил ему комнату и проверял раз по двадцать, чтобы было чисто, были запасные вещи, была подставка для флейты и другие мелочи. Наверное, притащи Цзян Чэн в комнату Вэй Ина тапочки, никто бы не удивился, но явно бы решили, что он совсем двинулся головой. Прощаться всегда тяжело, Цзян Чэн боится. Боится, что с братом что-то случится и даже пару раз думал поговорить с Ханьгуан-цзюнем забирать своего мужа, но потом отвешивал себе пощёчину и понимал, как глупо это звучит. Вэй Усянь — заклинатель тёмного пути, Старейшина Илин, коим пугали детей по всему миру, а ещё с ним чокнутый осел. Кто вообще рискнет подойти к ним? К тому же, видеть лицо Лань Ванцзи в Пристани Лотоса не очень хотелось, пусть он и позволил-таки совершить им три поклона в храме предков. Но он каждый раз получает весточку из Гусу с кучей лишней информации, но в конце всегда будет дата его следующего приезда и подпись «От Вэй Ина, глупому брату», с кляксой вместо точки. Но спустя две недели после последней встречи, в кабинет Цзян Чэна неожиданно влетает старший адепт и мужчине приходится поднять тяжёлый взгляд, едва сдерживая порыв отчитать за то, что тот зашёл без стука. Сдерживается, потому что за окном звучит голос брата и злобное «Цзян Чэн, какого черта?!». — Г-глава Цзян, Старейшина Илин желает Вас видеть, — лепечет юноша и отходит от входа. Вэй Усянь входит, пнув дверь ногой и смиряя Цзян Сяо ледяным взглядом, явно намекая, что тому пора. — Сейчас же объяснись, гуль тебя побери! — срывается старший, хлопнув ладонью по столу со свитками, стоит адепту скрыться за дверью. — Сначала объясни, что я должен прояснить, а не буди всю Пристань Лотоса, — Цзян Чэн хмурится, поглаживая Цзыдянь и явно не понимая, что произошло. — Я… Я прибыл в Гусу и застал адептов. Конечно сплетни там запрещены, но… — О, тебя так поразили сплетни в Гусу? Вспомни себя… — Цзян Чэн! Они говорили о том, что ты… Ты неблагодарный! Говорили, что ты убил меня, а я пошёл к тебе навстречу и пытаюсь помириться, а ты только гонишь меня взашей! Цзян Чэн замирает, но его лицо не выражает удивления, только в глубине глаз плещется сожаление и отчаяние. Вэй Ин видит это как никто другой. — И в чем проблема? — Я спросил, с чего они так решили, они сказали, что так говорят почти все и ты никогда этого не отрицал, а значит это правда! — Всё ещё не понимаю, в чем чёртова проблема, Вэй Ин?! — В том, что это гребанная ложь! Я думал это шутка какая-то, спросил у Сычжуя, у Лань Чжаня, даже у Сичэнь-гэ, но все они сказали, что ты никогда не опровергал этих слухов! Цзян Чэн откладывает кисть и чернила. Спокойно убирает книгу со стола и свиток, на котором писал, чтобы не мешал. — И что ты по этому поводу думаешь? — Я уже сказал, это чёртова ложь! Меня разорвали мои же мертвецы, я отдал им приказ, я себя убил, я. — А я возглавил поход на гору Луанцзан против старейшины Илин, я бессердечный убийца брата, я действительно… — Заткнись, это неправда! — Нет, это ты, черт возьми, помолчи! Меня весь заклинательский мир ненавидит! И хвала небожителям, поверь, это самые безобидные слухи обо мне! Ваньинь вскакивает с кресла и упирается руками в стол, смотрит на брата замученным взглядом, а Цзыдянь искрит, но волей хозяина остаётся кольцом. — Неужели ты думаешь, что я не пытался? Неужели ты думаешь, что мне приятно слышать, что люди считают, что я убил самого дорогого для моей жизни человека? Вэй Ин молчит. Как никто другой знает, что его брату нужно это рассказать самому. Сердце сжимается в груди и заставляет чувствовать подкатывающий к горлу ком. — Никто не видит Цзян Ваньиня, Вэй Ин. Всё видят братоубийцу, вспыльчивого и упертого Саньду Шэншоу. Того, кто горделиво задрал подбородок даже узнав, что ядро принадлежит не мне, — голос срывается на шепот — Тебя не было 13 лет, Вэй Ин. Никто кроме тебя и не хотел видеть во мне что-то хорошее. Не заставляй их, — заканчивает Цзян Чэн и медленно трет переносицу. — Возможно, если бы не ты, у меня бы не было и Не Хуайсана. Вэй Усянь молчит, переваривая сказанную информацию. Цзян Чэн, черт возьми, был во всем прав. В него не верили с самого детства, начиная с дяди Цзяна. Он не верил, что щенки собственного сына воспитаны, что Цзян Чэн может их тренировать и они в жизни не приблизятся к Вэй Ину, а наоборот — будут защищать его от других собак. Вэй Ин был благодарен дяде Цзяну, что тот оберегал его от собак, но оглядываясь назад, задумался, а может он мог бы побороть свой страх, если бы жил и рос с теми тремя щенками? Вэй Ин до сих пор помнил слезы на глазах брата, который едва ли не на коленях просил оставить на тот момент единственных друзей, и как мадам Юй крепко держала ладонь сына, презрительно глядя на Фэнмяня. Только сейчас Вэй Ин понял, Госпожа Юй понимала, что вины Вэй Усяня тут нет. А что в итоге? С момента его ухода из Пристани Лотоса ещё в той жизни, Цзян Чэн мог завести сколько угодно собак, но почему-то ни на одну не наткнулся, даже вернувшись в этот чёртов мир в теле Мо Сюань Юя. Цзян Чэн так и не завёл нового друга. В него не верила родная матушка — Госпожа Юй. Она отослала сына и Вэй Ина с Пристани Лотоса, когда Вэни напали, хотя Цзян Чэн просил её этого не делать. Она приказала защищать Цзян Чэна, будто он был беззащитным. Возможно, останься они там, они бы дали отпор тем псам, что позарились на Юньмэн из-за обиды на Вэй Усяня. Но в то же время, что бы они делали без мечей? Мадам Юй ведь просто спасла наследника, она знала, что иначе нельзя, но все же, она будто не верила в сына. Вэй Ин точно помнил тот крик брата, помнил, как он просит мать не делать этого и помнит, как он захлебывается в слезах, узнав, что его мать с отцом умерли. А ещё помнил тихий голос Цзян Чэна под утро. «Я бесполезен.» Позже в него не верил сам Вэй Ин. Это была очередная пьянка и Цзян Чэн не вспомнил ничего с утра, но голос брата отдавался в голове эхом: «Неужели ты считал меня настолько гордым, считал, что месть для меня важнее оставшейся семьи? Я пошёл тогда не мстить. Я отвлекал Вэньских псов от тебя. А ты отдал мне свое ядро… Знаешь, я бы вернулся в этот чёртов мир, как обычный человек и тренировался раз за разом, будто для меня это впервой! Да, мы вместе могли бы найти настоящую Баошань Саньжэнь! А если бы и она оказалась бессильна, у нас была А-Ли! Она бы стала прекрасной хозяйкой Пристани Лотоса, а у Гуаньшаня не было бы выбора, кроме как отпустить к ней Павлина, у него было достаточно наследников, тот же сын шлюхи! Хотя пошёл он… Мы друг друга стоим, да?» Но ядро в теле Цзян Чэна работало так слаженно, что Вэй Ин был готов улыбаться и сделать вид, что он знает о жертве брата. А потом в Цзян Чэна не верил и сам Цзян Чэн: «Если ты будешь защищать этих людей, я не смогу защитить тебя!». Ваньинь бы смог. Он бы сделал все, что угодно, но защитил бы брата, как защищал перед собаками, перед матушкой, перед Вэнями. Цзян Чэн бы помог, если бы Вэй Ин с ним поговорил. Злился бы, побил, наверное, но помог. Но Вэй Ин не сказал ничего. Не сказал, просто подтвердил, что Цзян Чэн не сможет его защитить: «Тогда не защищай. Я больше не отношусь к ордену Юньмэн Цзян. Объяви всем, что я предатель.» Тогда он думал, что защищает шиди, сейчас — в глазах Ваньиня — это выглядело как предательство и недоверие. И Цзян Чэн объявил его предателем, но колокольчик Ясности не забрал, даже когда Усянь вкладывал его в руки брату. Шицзе рассказала, что он проплакал всю ночь после этого. И выходит, что из всей семьи, в Цзян Чэна верила только Яньли. Никогда не сомневалась и поддерживала, улыбалась и говорила, что он обязательно со всем справится. Она говорила тоже самое и Вэй Ину, но сейчас Вэй Ин понимал, брату эти слова были как воздух. Цзян Яньли верила в него даже когда была при смерти. Улыбалась и гладила брата по щеке сквозь слезы, шепча, чтобы он воспитал Жуланя. Шептала, что он обязательно справится, обязательно сможет и Жулань будет прекрасным юношей. А-Ли ни разу не ошиблась. «Шицзе, ты видишь какой у тебя прекрасный сын? Его воспитал Цзян Чэн! Он такой сильный! И он верит в Цзян Чэна так же как и ты!» — мысленно улыбнулся Вэй Ин, припоминая их первую встречу. «— Если ты меня не отпустишь, я всё расскажу своему дяде, и тогда ты будешь молить о пощаде! — А почему своему дяде, а не отцу? Кто, ты говоришь, твой дядя? — Я его дядя. Тебе есть, что сказать перед смертью?» Цзинь Лин так ярко улыбался, когда появился Цзян Чэн, что у него на секунду появилось лицо Яньли перед глазами. — Почему, Цзян Чэн? — шепчет мужчина, смаргивая выступившие слезы. — Что почему? Почему не отрицал? — неожиданно спокойно произносит мужчина в фиолетовом и поднимает взгляд в глаза брата. — Я сделал для себя два вывода, прожив всю свою жизнь и потеряв всех: первый — что больше никто и никогда не увидит мои слабости. В фиолетовой радужке с бурей наконец покой и на душе становится неожиданно тихо, а сердце от этого уходит в пятки. — А второй? — Если весь мир заведомо считает тебя жестоким и холодным, то другим быть просто нет смысла. Пусть думают что хотят. Вэй Ин поддаётся вперёд и обнимает брата, снося стопку бумаг, чернил и кисти, тихо всхлипнув. Цзян Чэн слабо улыбается, но обнимает в ответ, прижимаясь. Весь мир просто пойдёт к черту, стоит им захотеть.