if (you came to me) break;

Останавливаюсь в коридоре, на одну секунду прислонившись к стене. Остаётся ещё совсем немного времени, прежде чем… — Ты вернулась, — Алеников, как и предвиделось, слишком нетрезв, чтобы нормально поговорить с ним. Между тем счёт идёт не на недели, на дни: послезавтра мы празднуем мой день рождения в огромном, просторном доме, который Алеников предоставил (купил, или снял, или владеет им — я не знаю. «Это сюрприз, дорогая», — вот всё, что он тогда сказал). (послезавтра он снова напьётся — и упадёт, послезавтра единственный удар остановит его, а спустя несколько часов остановится его сердце) — Да, я смотрю, ты, как всегда, рад меня видеть, — я обхожу его стороной, вспоминая, как в этот день он однажды привычно схватил меня за запястье, притягивая к себе. Наполовину опустошённая бутылка дорогого коньяка стоит на краю стола. Толик вдруг усмехается, приподнимая стакан. — За тебя, Ир, — он тянется поцеловать, утыкаясь губами в висок (я не могу ни уйти, ни смотреть на него, и не то отстраняюсь, не то остаюсь). — За то, что ты… есть у меня. И за наш с тобой брак и… счастливый союз. — Мы ещё не поженились, — я осторожно касаюсь его плеча, помогая вновь перебраться на диван. (и никогда не поженимся, безостановочно крутится в голове, послезавтра всё будет кончено) — Да что случится-то? Ты не уйдёшь же… — Алеников цепляет мою ладонь, и я сажусь с ним. Скоро он должен уснуть. — Ты никуда не уйдёшь. Твоя должность в моих руках, — он опускает пустой бокал, — ты теперь тоже в моих. Генка твой далеко и не будет мешать нашей жизни. — Не мой он, ты знаешь, и не в последнюю очередь благодаря тебе, — я сейчас просто жду. Он никогда не задерживал меня здесь, сегодня, в этом моменте, надолго. Ещё одна итерация бесконечного цикла до его смерти — я, наверное, теперь просто сбилась со счёта. На первой я потеряла своего практически мужа и оставалась одна, пока совершенно не утонула в самом понимании, что собственной рукой оборвала человеческую жизнь. На третьей меня арестовали и даже судили, но удалось доказать, что совершённые мной действия были самозащитой, а на двенадцатой попытке что-то переменить я сама призналась в убийстве, сказала, что прекрасно знала, что будет, когда я его толкну. Конечно, я пыталась исправить хоть что-то, спасти его, спасти кого-то из нас двоих. Я отказывалась от празднования в самый последний момент — тогда он вваливался ко мне домой, и всё повторялось в чуть изменившихся декорациях; я сдерживалась и не шевелилась, когда он хватал меня за плечи, за шею, перекрывая дыхание, — тогда он вдруг сам поскальзывался на ровном и чистом полу. Я просила Брагина проследить за ним и не давать алкоголь — тогда он выходил из себя, обвиняя меня, что я пытаюсь им манипулировать, и всё равно терял контроль над собой от этой агрессии и непримиримости. В одиннадцатый раз я прямо сказала ему, что он умрёт. Что в этом большом доме, где все соберутся и все будут счастливы, всё оборвётся. Он просто расхохотался, ударил меня, заявив, что я прямо желаю ему смерти. Я не знала, сколько ещё буду снова сюда возвращаться. Я хотела его спасти, хоть в этом не было ничего от любви или просто крепкой привязанности между нами. В шестой раз после всего, что случилось, я взяла билет на самолёт и прилетела в Израиль. На попытку найти тебя с учётом того, что я знала, куда ты вернулся работать, ушло всего ничего, только ты тогда посмотрел на меня с таким опасением, страхом, будто я была живым призраком, не иначе. Очевидно, ты жил и работал, и я с нашим общим безрадостным прошлым и с моим непреднамеренным убийством, не дающим дышать, была тебе не нужна. У тебя даже что-то налаживалось на личном фронте. Когда я тебе рассказала, что смерть Аленикова — замкнувшийся круг, по которому я хожу, и что это всё происходит неоднократно, ты окончательно уверился, что с моей очень пошатнувшейся, как ты сказал, психикой что-то не то. Всё с той же опаской предложил даже пройти обследование — вот уж покорно благодарю, бросила я, разозлившись, я приехала не для того, чтобы ты думал, что я потеряла рассудок. На твой логичный вопрос, зачем я приехала к тебе, я не могла сказать вот так прямо: чтобы остаться с тобой — между нами образовалось слишком много расстояния, недосказанности, застарелых обид, и мы сами позволили этому разрастись до предела. Было ясно одно: раз за разом Алеников умирал, я пыталась уберечь его больше из чувства ответственности и долга, а потом вина за моё бессилие и, выходит, бездействие перехлёстывала через край; ты был где-то на другом конце мира, и мои несколько попыток связаться с тобой, отыскать тебя ни к чему не приводили. — Он не твой? Кто, Кривицкий-то? — я возвращаюсь сюда, назад, вырываясь из потока мыслей, потому что Алеников разозлён. В этот день, сколько я помню, он никогда не злился до такой степени, хоть и был резок… Но я впервые отвечаю ему о тебе, я впервые затрагиваю эту тему, наверняка болезненную и неприятную для него; может быть, это что-то меняет. — Он уехал и никогда не вернётся, — всеми силами подавляя горечь, скользнувшую в голос. — Перестань о нём говорить. — Ты думаешь, я не вижу, — он наполняет стакан до краёв, и тишину прорезает раскатистый смех. — Ты думаешь, не замечаю, что все твои мысли о нём и что вся ты — там, с ним. Я не хочу ничего отвечать. Или он видит и знает меня настолько, что правда всё понимает, или только накручивает себя, до сих пор чувствуя за спиной тень своего побеждённого соперника. — Я прекрасно знаю, что в тот день ты его провожала. Я знаю, что ты с ним созванивалась, так что не утруждай меня оправданиями. Я знаю, что здесь до сих пор ты ещё видишь его! — Прекрати. — Только всё у вас кончено, так что хотя бы сыграй, что ты любишь меня, чтобы я на секунду тебе поверил. Что ты любишь своего мужа, Ира, а не только Кривицкого, который бросил тебя одну, и свою должность, за которую так цепляешься. Он снова пьёт, и не выпускает моей руки, и стакан резко выскальзывает из ослабленной хватки, раскалываясь на десятки неровных осколков. (так одно за другим разбивается очень многое, что когда-то имело смысл) — Собери это, — он направляет меня за плечи вниз, не позволяя вырваться, не позволяя хоть что-нибудь взять. Мне почти удаётся сделать всё осторожно — но тонкая красная линия всё-таки перечерчивает ладонь, и я тянусь за салфеткой. — Это ты виновата во всём, — добавляет он едва слышно, когда я краем глаза смотрю на него. Его взгляд очень мутный, поплывший, но в этой едва сдерживаемой ненависти, проступающей на его лице, я вдруг вижу куда больше честности, чем за все предыдущие итерации. Конечно, он сейчас говорит о своём сыне. О чём ещё? Спустя столько времени и при том, что мы ни разу не говорили о нём вот уже долгое время, — но, может, Толик оставался единственным, кого он любил, хоть и не слышал и не понимал. — Так ты женишься на мне, чтобы вот так отомстить? — я убираю осколки, ещё раз проверив, чтобы ни одного не осталось. Все его резкие, агрессивные выпады в мою сторону приобретают несколько больший смысл, и я задаюсь вопросом, насколько он каждый раз контролирует или не контролирует себя, замахиваясь на меня, удерживая меня, сковывая меня своей властью чиновника и своей волей оставить мне прежнюю должность или отнять её. — Я сказал тебе, что люблю тебя, помнишь? — он смотрит куда-то в одну точку, вперёд. Его слова звучат очень искусственно. — И тогда тебя это устроило. Спустя сколько-то времени он засыпает, а я не могу не возвращаться ко дню его смерти, хоть голова разрывается: пульс стучит где-то в висках. Он считает, что вправе ломать мне жизнь, потому что жизнь его сына оборвалась, но тем не менее я не могу отнестись к его собственной смерти как к неизбежности и вытаскиваю его наверх — только каждый раз его рука тянет меня за собой. В тот-самый-день я, пожалуй, могу лишь удостовериться в том, что в отделении ничего непредвиденного и через какое-то время его незамедлительно доставят в операционную. Не думать, что ничего в моих попытках что-либо предотвратить не имеет смысла, удаётся с очень переменным успехом; я закрываю глаза и вслушиваюсь в лёгкий фоновый шум, ожидая твоего звонка, ожидая его каждый раз. Ты в этот день звонишь реже, чем предпочитаешь об этом забыть, и я никогда не могу быть уверена, как всё случится в этой конкретной реальности, суммарного количества которых я уже не могу сказать точно. Кажется, текущая значится под счастливым числом: я поднимаю трубку ещё прежде, чем ты слышишь второй гудок. Ты не говоришь мне ничего, что было бы сколько-нибудь важно, а я не могу сказать тебе, что у меня на душе, но мне хочется слышать тебя, и на одно мгновение сквозь бесконечный цикл я проваливаюсь куда-то туда, где мы с тобой — вместе — ещё существовали. Я хочу сказать тебе «возвращайся назад», но у тебя там, я знаю, всё хорошо, и, конечно же, ты не вращаешься вокруг судьбы фактически чужого тебе человека, каждый раз уничтожая её. Вместе с твоим голосом слышится шум какой-то дороги — ты говоришь мне, что направляешься в свою клинику на такси, и краем сознания я отмечаю несоответствие: в этот день, если ты мне звонил, ты всегда звонил уже с рабочего места. Ты объясняешь, что по случайности задержался, и я не могу понять, чем могла быть вызвать эта случайность, что на этой конкретной попытке поменялось там у тебя. Но в конце концов мы прощаемся. Секунды до его неотвратимой смерти истаивают. Скоро всё это произойдёт — и я постараюсь отыскать способ спасти его, я снова потерплю в этом неудачу, мне останется лишь разыграть то счастье, которое было неподдельным только однажды, а потом разыграть боль, смятение, горечь, непонимание, искренность перед Брагиным — всё, что я чувствовала в разговоре с ним, когда Алеников умер впервые. А потом у меня останется немного времени на осознание своей несомненной вины, вины перед тобой, перед ним, и всё начнётся сначала, чтобы пойти по тому же пути. Каждый, кто сейчас рядом со мной, никогда ни о чём не догадывается. Они все окружают меня и что-то наперебой говорят — я цепляюсь взглядом только за непривычно напряжённое, словно неподвижная маска, лицо Толика в нескольких метрах. Он берёт меня под руку и выводит из общего круга. Я знаю, так происходило всегда: сейчас он отведёт меня в сторону, чтобы сказать несколько слов, прежде чем мы вернёмся ко всем остальным. Он, выбрав ту или иную формулировку, только скажет мне, что в скором времени мы вдвоём будем жить в похожем доме, что мы будем настоящей семьёй (только он, конечно же, в этом солжёт). «Это ты виновата», так естественно брошенное позавчера, отчётливо проливает свет на его истинное отношение ко мне. — Сегодня твой день, Ир, — говорит он не по сценарию, и я снова не понимаю, почему он с этого начинает и к чему он ведёт. Какие-то опорные точки во всех реальностях всегда остаются — оставались — неизменными. — Сегодня ты можешь и должна быть счастливой. «Вот только твоя смерть перечеркнёт и тень этого счастья, которое больше никогда не появится», — я на самом деле почти говорю это ему в ответ. Впервые за долгое время я вглядываюсь в его лицо, пытаясь что-то на нём прочесть, потому что впервые за долгое время я не могу предсказать, что случится через секунду. Алеников делает вдох и отступает назад, опускаясь в ближайшее кресло. — Знаешь, одно время я думал, что мне сделать, чтобы я… Я видел твои попытки действовать по-другому, только все они были бесполезны, ведь так? Я всё равно приходил… к одному концу. Никогда ничего не менялось. Он смотрит на меня проницательно, так, будто всё понимает. Словно он знает, что через сколько-то времени… — О чём ты сейчас говоришь, Толь? — Я тоже помню каждый до одного день, когда всё происходило, я помню каждую свою смерть — ну, столько, сколько её можно помнить. Всё обрывалось короткой вспышкой непереносимой боли, а дальше — пустота, ничего. Только слабый пульс и тени движения где-то далеко, опять ужасная боль, а потом и это стихало, уже насовсем. Довольно жутко, но после третьего-четвёртого раза я как-то привык. Я не понимаю, что тебе говорить. Я не понимаю, насколько всё это возможно. Я не понимаю, каково раз за разом знать, что умрёшь, и умирать в точности как предписано, как известно, как случилось когда-то однажды. — Как ты понял, что я… что я знаю? — голос срывается, и, наверное, мне требуется какое-то время, чтобы всё осознать. Толик усмехается с едва ощутимым холодом. — Ты права, я не мог быть в этом уверен. Но подозрения появились, ещё когда ты начала что-то предпринимать, что-то менять. Зачем бы тебе отговаривать меня от установленных планов, зачем каждый раз застывать в моих руках неподвижной безвольной куклой, если не с тем, чтобы попытаться предотвратить то, что случилось? Ну а потом… Потом ты сама мне всё рассказала. В одиннадцатый или двенадцатый раз, я, честно сказать, просто сбился со счёта. — Я тоже, — я очень отчётливо вспоминаю тот наш с тобой разговор. — Если ты всё знал, почему ты так среагировал, почему ты меня… Мне не нужно досказывать до конца. — Ну, во-первых, ты застала меня врасплох, и я тогда не хотел раскрывать тебе, что мне тоже всё это известно. Во-вторых, при моём к тебе отношении то, как я повёл себя, было логичным. К тому же когда ты сказала о смерти, когда это от тебя прозвучало, я снова вспомнил о Толике очень ясно. — Ты никогда не простишь меня, я это знаю, я поняла это позавчера, — мой голос становится тише: говорить обо всём этом удаётся с трудом. — И, веришь ли, мне казалось, что я и знала-то это всегда, просто… — Ты уж не думай, что я такой вот слетевший с катушек тиран, который только и способен, что близкому человеку причинять боль и до беспамятства напиваться. До определённого момента всё было искренне — я действительно ухаживал за тобой, я никогда бы и пальцем тебя не тронул. А потом этот выстрел, его такая нелепая смерть, и… — Ты посчитал меня виноватой во всём, — разговаривать с Алениковым теперь в какой-то степени легче, потому что нам больше нечего друг от друга скрывать. Вместе с этим следовало переосмыслить каждую из прожитых нами попыток что-то исправить с учётом того, что мы оба помнили всё, начиная с той самой реальности, которая была для нас настоящей. — И всё понеслось по наклонной. Да, я выбрал тебя объектом своей мести — ведь не мог же я мстить собственному сыну, которого больше не было рядом, за то, что там было у него в голове. Месть была выходом, чтобы… — Чтобы снять вину с себя самого, правда? Ты его отец, ты должен был понять и услышать его… — Так было психологически проще, Ир. И я знаю, что, может быть, это мерзко, что я сломал тебе этим жизнь… жизни. Когда ты раз за разом возвращалась назад, ты тоже умирала или… — Нет, мне не доводилось этого чувствовать, — я на секунду прикрываю глаза. — Просто всё оказывалось бессмысленным, я оставалась одна без понимания, куда дальше двигаться, а только с виной за твою смерть. — Может быть, это даже сложнее, чем вот так, моментально, — он выдыхает, поднимаясь. — Идём, Ира, нас уже давно ждут. Сделай вид, что ты счастлива, что у тебя, в общем-то, получается, а я выпью бокал коньяка, и всё повторится опять. Я сама останавливаю его, преграждая путь прикосновением. Он удивлённо смотрит на меня, и я прекрасно понимаю причину. — А ты сам хотя бы пробовал как-то бороться? Не лезть ко мне в неконтролируемом состоянии, вообще ко мне больше не лезть, может быть, уехать отсюда, исчезнуть? — Ты думаешь, вот так просто убежать от своей судьбы — или чем бы оно ни являлось? В тот миг, когда ты меня не отталкивала, я крепко стоял на ногах, и я совершенно не знаю, какая сила вновь вела меня назад и вниз. Когда я на протяжении всего дня не выпил ни капли, я словно стал одержимым. Когда ты резко всё отменила… впрочем, тогда я верил, что одного этого будет достаточно. Я не уверен, что решение этой задачи вообще существует. И, как я уже говорил, вскорости я привык. — Каждый раз я чувствую неизмеримую вину за то, что ты умираешь от моей руки, каждый раз я пытаюсь всё предотвратить, а ты просто смирился с этим? — Но ведь твоя вина абсолютно заслуженна. Ты действительно виновата в той моей первой смерти, и ты виновата в смерти моего сына. Я просто бью его по лицу, только поняв, что он хотел сказать. На его щеке отпечатывается покрасневший след — Алеников хватает меня за запястье, прижимая так, чтобы между нами осталось лишь несколько сантиметров. — Вот как ты хочешь спасти меня, Ир, если всё ещё можешь причинить мне вред, хотя я даже тебя не тронул. Если бы время пришло сейчас, всё бы снова закончилось. Да, я действительно не смогу простить тебя за его смерть. Именно поэтому я делаю то, что я делаю. Ты никогда не пройдёшь тот ад, какой проходит родитель, лишившийся сына, если только сама этого не коснёшься, так что вся эта месть тебе: какая-то ничтожная секундная боль, назначение Кривицкого, его отъезд — это лишь малая толика того, что чувствовал я. — Ты сам допустил то, что произошло с твоим сыном. — Я тогда доверил его тебе. Пусть твоя вина в этом не максимально высока, если бы ты позаботилась о нём, ничего могло бы не быть. — Отпусти меня. — Я никогда не был святым, — наконец выпуская руку, — но и ты заслужила вот это всё, раз оказалась в этой петле без возможности выхода. Одному Богу известно, когда она разорвётся, а до тех пор будем возвращаться и подходить к этой черте снова и снова. Может быть, это действительно так. Слишком многое нужно было обдумать, слишком многое перевернулось с ног на голову, но тот факт, что сегодня всё вновь повторится, теперь был почти очевидным. Алеников давно принял то, что с ним происходило, и шёл по единственному пути, походя срываясь на мне за свою смерть и за смерть его сына, но маскируя это образом психически неуравновешенного тирана и собственника. До его гибели — одной из бесконечного множества — оставалось не так много времени. Телефонный звонок прерывает нас во время застолья — я, извинившись, выхожу на воздух, едва задевая Аленикова плечом. Он смотрит на меня нечитаемым взглядом, только ничего не говорит. Мне требуется несколько мгновений, чтобы понять, что всё, что я вижу, реально. Что ты здесь реален. Ты не раздумывая направляешься ближе, навстречу, и, может быть, внутри меня просто что-то разбивается — я не могу больше этого выносить, я не могу больше видеть его, оставаясь вдали от тебя: только один раз после его смерти мы с тобой встретились и очень скоро расстались. Я не могу знать, почему, зачем ты сейчас приехал, только, когда ты обнимаешь меня, шёпотом говоря что-то почти бессвязное, становится гораздо легче. Пускай ты и появился только на день, на час, на миг. — Ещё утром ты говорил мне, что опоздал и только едешь в такси, — ты всё ещё удерживаешь меня рядом, а я смотрю куда-то тебе за плечо. Остальное становится совсем несущественным. — Да, я действительно ехал в такси, только уже по Москве, — ты улыбаешься, и я чувствую это, не видя перед собой твоего лица. — Что случилось, Егорова? Этот звонок Аленикова позавчера… — Что? Он тебе звонил? — я отстраняюсь, ища встревоженным взглядом твои глаза. — Что ему от тебя было нужно? (и почему вдруг он сделал это, что повлекло его звонок и твоё возвращение, что?) — Он говорил очень странные вещи, но, знаешь, я почти верил каждому его слову. Умом понимал, что всё это — не больше чем пьяный бред, что на это не стоит никак реагировать, но что-то в его голосе давало понять, что он во всём этом убеждён. Он говорил, что послезавтра, ну то есть уже сегодня, в твой день рождения, всё случится. Что ты… убьёшь его? Что ты хочешь ему смерти — и что ему это точно известно. Что я не знаю и не знал никогда, кто ты есть, что ты есть. Что вот он умрёт и об этом скажут как о несчастном случае, но в момент его смерти с ним рядом окажешься ты. Выходит, в тот единственный раз, когда я приехала к тебе в Израиль, если Алеников сделал этот же самый звонок и тогда, ты услышал всё это от него и затем получил подтверждение с моих слов. Вот только откуда, по-твоему, Алеников мог заранее знать, как и когда произойдёт этот несчастный случай? Единственный сколько-то правдоподобный вариант — что я на самом деле это спланировала, а ему стало об этом известно. Тогда в твоих глазах я ясно видела страх. Появится ли он и сегодня? Да всенепременно, как бы я ни хотела обратного. — Он действительно рассказывал тебе всё это каждый раз? — негромко говорю я, не замечая, что вслух. — Что? Ты о чём, Ир? — ты хмуришься, смотришь на меня не отрываясь. А может быть, я на самом деле виновата… во всём этом. Это я его оттолкнула, когда всё случилось впервые. Вот Алеников сказал тебе, что на самом деле я чудовище, и вскорости ты получишь этому подтверждение. — Нет, ни о чём, — ты касаешься моей щеки, что-то стирая; слёзы подступают к самому горлу, и теперь, рядом с тобой, едва ли возможно что-то изображать. Больше всего хочется рассказать тебе о всём, но тогда это повторит тот сценарий, который уже был нами сыгран. — Ира, мы все тебя потеряли, — в дверях появляется Алеников с бокалом в руках. — Геннадий, ты ли? Как это всё неожиданно, — его взгляд холоден и словно опустошён. — Только отпусти мою… — Оставь нас в покое! — я бросаю это ему в лицо. — Ты так хочешь продлить эту иллюзию его неведения? — усмехаясь. — Только Геннадий Ильич уже в курсе всего. Я ему рассказал. Дело теперь за малым — дождаться, а ждать ведь осталось совсем немного, и он убедится в том, в чём, может быть, до сих пор сомневается. Я делаю шаг вперёд, к нему, не слишком приближаясь, чтобы… чтобы всё не случилось уже сейчас. — Ты каждый раз звонил, чтобы сказать, что я собираюсь тебя убить? Ты делал всё возможное, чтобы после твоей смерти я чувствовала себя… — В точности как я сам. Потеряв всё. — Ты столько раз… — Потому что имею на это право, — бесстрастно. — Не думай, что я когда-нибудь это прерву. Мне совершенно незачем двигаться дальше: мой сын бесповоротно мёртв, тебя бы я не простил никогда, занимаемая мной должность привычна, стабильна, желанна. Поэтому неизменная смерть, которая более не пугает, — небольшая цена за то, чтобы оставаться в этой петле и каждый раз давать тебе то, что ты заслужила. Отнимать надежду, что с ним, — кивок в твою сторону, — у вас что-нибудь выйдет. За миг до конца понимать, что ты будешь чувствовать вину остаток своих дней. — Вы, может быть, богом себя почувствовали, победив смерть и решая, кому быть счастливым, а кому сколько страдать, — мы трое одновременно оборачиваемся на голос: Брагин толкает Аленикова вперёд, сам оказываясь в дверном проёме. — Только это не в вашей власти, даже если вы и получили какую-то уникальную силу. Ирина Алексеевна, — вот так просто обращаясь ко мне и… кажется, коротко улыбаясь? Не опасаясь нисколько, словно всё, что здесь происходит, абсолютно в порядке вещей. — Вы скажите-то, что нужно, мы сделаем, нас же вон сколько здесь, целое отделение, можно сказать. — Ириш, чего ты боишься? — мягкий родной голос где-то совсем близко. — Хочешь, я буду держать тебя? Держать вот так, рядом, а Алеников там, с Брагиным, ты никак ему не навредишь. Я лишь оборачиваюсь — чтобы снова к тебе, с тобой, — и мне хочется только одно спросить: — Почему ты здесь сейчас, Ген? Ты никогда не приезжал, никогда не… Если он звонил тебе всегда, то сейчас ничего не изменилось, и, да, конечно, я понимаю, как это всё может звучать, но… — Я не знаю, Ир, правда, — удерживаешь, не отпускаешь, точно как обещал. — Может, почувствовал что-то, а может, и ни секунды в этом не сомневался. Если в словах Аленикова было хоть сколько-то правды… Я не мог оставаться где-то там, далеко, зная, что, может быть, тебя обвинят в его смерти. Я должен был успеть приехать к тебе и оставаться рядом с тобой — только ни в твоей квартире, ни в Склифе тебя не оказалось, но, к счастью, — короткий взгляд в сторону Брагина, — мне подсказали, где тебя можно найти. Мне только хочется, чтобы всё вот так остановилось, пока ты здесь, пока ничего не разрушилось. Я совершенно не знаю, как всё обернётся, но остаётся надежда, что что-то изменится, — в этот раз она ощутимо сильнее. — Как это трогательно, — злая усмешка Аленикова снова приковывает к нему внимание. — Ты только помни, Ген, что я тебе говорил. Брагин просто хватает его за локоть, толкая внутрь, и в его взгляде ясно читаются поддержка и понимание — насколько всё это вообще возможно понять. Мы остаёмся вдвоём — ты молчишь, и я ничего тебе не говорю, я только думаю о том, что нас теперь ждёт. Даже если нас с ним развели, разделили, всё может случиться чуть позже или случиться вопреки всему, сколь бы ни было необъяснимо. Если цикл не прервётся, всё будет бессмысленно, и, возможно, на какой-нибудь новой попытке я, как и Алеников, просто потеряю смысл что-то менять. — Давай уедем отсюда, Егорова, — ты не отпускаешь меня, словно тоже боишься, что в таком случае всё повторится. — Просто уедем, чтобы в ближайшее время Алеников не узнал, где тебя можно найти. Ты, кажется, веришь во всё это абсолютно. Время подходит к концу — мы действительно уезжаем, и я не пытаюсь узнать, жив ли он или что-то случилось. Звоню Брагину, только когда окончательно темнеет, и ты снова рядом, ты здесь — в ближайшее время я едва ли смогу перестать воспринимать это кроме как что-то совершенно невероятное. — Да живой он, живой, Ирина Алексеевна, что с ним сделается, — Олег говорит это без предисловий, прекрасно понимая, о чём я спрошу. Я наконец выдыхаю, без слов говоря тебе, что всё в порядке. — Мы с Куликовым связали его и следили за ним до самого вечера, он нам рассказывал столько всего… удивительного. — Если вам кажется, что это просто его пьяный бред… — Это было бы бредом, но очень похоже на правду с учётом того, что и вы это пережили. Так что… пытаемся в это верить. Вы пока не приближайтесь к нему, не показывайтесь где-то, где он сможет вас найти, — может быть, этого будет достаточно, чтобы с ним ничего не случилось. — Да, я… спасибо вам, — ты обнимаешь меня со спины. Сквозь окно видно всего ничего — я смотрю на твоё отражение, едва различимое на потемневшем стекле. Конечно, Алеников был абсолютно прав, когда говорил о том, что я всё ещё вижу тебя, где бы я ни была, даже если это лишь призраки воспоминаний. Может быть, и ты чувствовал что-то похожее — я не могу загадывать наверняка. Я не могу предсказать и того, что там будет с Алениковым и как скоро он попытается выйти со мной на связь, что он почувствует, если вырвется из этой петли и получит возможность идти вперёд. Этот безумный день наконец-то подходит к концу. Ты остаёшься здесь. Круг размыкается.